Душица МИЛАНОВИЧ МАРИКА. Переводы для «Вертикали. ХХI век». ОБРУЧ БЕЛОГО СНА. Повесть. Перевод с сербского Валерия Сдобнякова. Журнал «Вертикали. ХХI век».№ 102, 2026 г.

 

 

Душица Миланович Марика родилась в Сокобане. Окончила отделение сербской литературы и языка на филологическом факультете. Автор романа «Дукат и дикая полынь» и целого ряда книг, вышедших под псевдонимом Стевана Сремак. Обладатель многих литературных премий и наград. Член Ассоциации писателей Сербии и Ассоциации литературных переводчиков Сербии. Ее рассказы неоднократно публиковались в журнале «Вертикаль. ХХI век». Живет в Белграде.

 

ОБРУЧ БЕЛОГО СНА

 

Тайна ненавистницы

 

Она моргала. День был летний, умеренно яркий, пасмурный, но она постоянно моргала; её глаза были голубые, слезящиеся, с розовой окантовкой, веки тёмные, с тёмными кругами под ними, что указывало на бессонницу, но, несмотря на частое моргание, из-за которого она выглядела щурящейся, зрение у неё было отличное.

И она ясно видела, что дом засыхает.

Небольшой, приземистый, окрашенный в зелёный цвет дом в пригороде С, ко двору которого со всех сторон примыкали соседские дворы и дома, не был старым, изменения, которые она заметила в нём, не являлись следствием запущенности, это не было неизбежное разрушение строения, которое разъедают время и непогода, за которым никто не ухаживает. Нет, дом высыхал так, как сохнет дерево, когда что-то его поражает, съедает изнутри, хотя снаружи этого не видно. Дом увядал, втягивался в себя и как-то уменьшался, хотя пространство внутри него не сокращалось.

Зелёный дом болел, а она не знала, что с ним и как ему помочь. Тревогу она завернула узлом в зелёный шёлковый платок, новый, купленный для этой цели, и положила под подушку. По ночам она просовывала руку под чёрные волосы, рассыпанные по подушке и вокруг неё, обхватывала узел и так погружалась в сон. Она ждала…

 

Женщина и дом были одни уже второе десятилетие. Она выросла в нём после того, как отец, школьный учитель, вышел на пенсию, и семья переехала жить в деревню. Макрена тогда была студенткой истории, изредка приезжала из Белграда в С – маленький городок, пульс которого она чувствовала и знала.

Учеба была одним из её путешествий, менее интересным, чем она ожидала изначально. Когда она выходила за рамки предусмотренных маршрутов, перед ней открывались пейзажи, в которых она могла свободно перемещаться. Это была лучшая часть, но она не могла полностью ей предаться, иначе бы отдалялась от направлений, ведущих к сдаче экзаменам; поэтому она решила посвятить себя тому, ради чего приехала в Белград.

Некоторые сокурсники привлекали её внимание, и она привлекала многих, но на этом всё и завершалось, она оставалась одна.

Когда вернулась в С с дипломом, передышка длилась столько, сколько длится вздох облегчения, а затем с безграничным любопытством она предалась тому, в чём себе отказывала во время учёбы: исследовала, тянулась к знаниям, смело идя путями, с которых кто-то другой давно бы свернул. Отъезд для неё был незапланированным и спонтанным, как и возвращение.

 

Отец был одним из самых уважаемых людей в крае, желанным гостем в каждом доме. Он не был общительным, не отличался весёлым нравом, напротив, занимался своим делом, с людьми встречался только по необходимости; как учитель строг, но дети его любили; каков был по отношению к дочери, таков и ко всем остальным: требовательный, справедливый, но за его словами и поступками проявлялась доброта. Было известно, учитель не заходит без нужды в чужие дома, не дружит с жителями, но в любое время дня и ночи был доступен для каждого. Сколько мог – столько помогал, заботы каждого принимал, как свои. Его звали Зорислав, но горожане называли Зорко.

Отец не был уроженцем С, приехал сюда работать после окончания учёбы, он был родом из деревни, название которой избегал упоминать, поэтому у жителей вызывало особый интерес его происхождение. Данные об этом противоречили друг другу, каждый рассказывал, что хотел или как ему приходило в голову.

Она, конечно, знала, что деревня называлась Мрженица. С юных лет понимала: хоть ей никто не запрещал говорить об этом посторонним. Выросши на правде, она не могла защищаться ложью, поэтому на прямой вопрос, откуда родом отец, отвечала скороговоркой, которую сама придумала:

«Ица-цица-ненависть-лица-лица-ненависть-цица-ица!»

«Дразнится», говорили спрашивающие и со временем перестали задавать ей такие вопросы.

Она чувствовала, отец что-то скрывает, потому никогда не спрашивала его напрямую о тайне, которую не могла раскрыть даже из случайно услышанных слов в разговоре родителей.

Если бы отец не был так уважаем в округе, она, вероятно, узнала бы это раньше, потому что тайна сама находит какой-то просвет, через который ускользает, а уж если кто-то намеренно или случайно приоткроет её, она делает гигантский шаг и больше никто её не остановит. Но если кто-то что-то и знал, то молчал. Не только из-за отца. Отец её матери, тесть Зорков, был самым богатым купцом в С, его слово уважали, его и его семью не трогали – из-за возможных последствий, потому что он имел право любыми средствами защищать тех, кто ему дорог. То, что он сумел сохранить большую часть своего имущества и продолжить заниматься торговлей даже во времена коммунизма, говорит само за себя.

Зорко с юности ходил тяжёлой походкой, словно волоча за собой собственную тень, привязанную к пяткам. Высокий, крепкого телосложения, с блестящими чёрными волосами, короткими и всегда немного растрёпанными, он держался прямо, будто его ноги были тяжёлыми, усталыми, словно находился человек на них ещё до того, как родился, а теперь они изнашиваются. Так казалось, а на самом деле годы настигли его, но не согнули, он оставался прямым и сильным.

Его взгляд спокоен, слова красноречивы, глаза чернее волос, если это возможно. В эти глаза вглядывалась мать Макренины, Лепосава, единственная дочь самого богатого человека в округе. И в тёмные тени под ними, что свидетельствовали о бессоннице, о тайных знаниях, хранящихся в глубинах затенённых глаз, в пылающем взгляде, который короткими редкими вспышками обещал… в изголовье его широких плеч, в длинные костлявые руки – что он обнимет её, жаждала, чтобы заключил её в объятиях, как в доме из камня, и больше никогда не отпускал.

Когда он увидел, что она его выбрала, то подошёл к ней…

Скоро они поженились. Свадьбу устроили в соответствии с положением и богатством её отца. Зорко пытался уговорить невесту «зарегистрировать» брак в муниципалитете, но Лепосава не послушалась. Хотя всего, что бы привело их под одну крышу, было для неё достаточно, но она не хотела разочаровывать родителей, которые мечтали выдать замуж единственную дочь, как подобает. Когда началась подготовка к торжеству, привезли платье, которое отец заказал через своих друзей в Италии по меркам, снятым с неё матерью, и оно идеально подошло по её фигуре, Лепосава начала наслаждаться предстоящим праздником.

На свадьбе, когда регистратор объявил брак заключённым, девушка нежно кончиком белой туфельки наступила на кончик чёрного туфля Зорко. Сама не знала, зачем это сделает, всё произошло будто само собой. Мать и родственники, стоявшие вокруг стола регистратора, отметили случившееся смехом и аплодисментами. Она покраснела, у неё не было намерения командовать мужем, хотя было известно, что тот, кто первым наступит, будет иметь главное слово в доме. Озорство заговорило в ней, и когда увидела, что Зорко улыбается, на душе у неё стало легче.

Ей не нужно было с ним бороться, за все годы брака он не сделал ничего, что было бы несправедливо. Иногда вспоминала невинную шутку на свадьбе и шутливо говорила мужу:

«Кто на кого наступил, а? Значит, ты должен меня слушать!»

Это был вызов к игре, которая вела к обмену нежностью; замкнутый круг их любви в некоторой степени отделял их от мира.

Дочь появилась через несколько лет, других детей не было. Они вместе заботились о ней, но по мере того, как девочка росла, то чувствовала, что родители ревниво охраняют свой круг даже от неё.

Она знала, что отец дал ей имя своей матери, которая никогда, как и отец, и никто из его родственников, не приходил навестить их семью. Она задавалась вопросом, есть ли у него кто-нибудь, а по мере взросления придумывала различные истории о его происхождении. Чем больше читала, тем больше воображала отца вымышленным героем какой-либо книги.

Девочка была среднего роста, как и мать; от отца унаследовала глаза и телосложение. И ещё тёмные волосы, у матери были золотые локоны, которые та укладывала вокруг головы, Макрена в детстве завидовала, что у неё нет таких волос. Мать перед ней всегда держала взгляд опущенным, трудно было глядеть дочери в глаза; выросши с этим, она смирилась с постоянным скрыванием взгляда матери и не задумывалась об этом.

Макрена привыкла слышать, как отец ходит по дому ночью; иногда он выходил во двор, но чем там занимался, она не знала – уходит ли куда-то или садится и ждёт рассвета, или просто ждёт, когда сон придёт к нему и тогда он вернётся в кровать. Девочка слышала, как иногда мать пыталась выйти вместе с отцом, но тот ей этого не разрешал. Они всегда были вместе, как бы сливаясь друг с другом, а сейчас он уходит ночью.

Однажды Макрена, ей было семь лет, специально не спела, дождалась шагов отца в коридоре, встала и босиком на цыпочках вышла за ним. Он повернулся, посмотрел с улыбкой на дочь:

«Ты тоже не спишь?»

Она думала, что отец рассердится.

«Я тоже иду с тобой на улицу», – умоляюще попросилась она.

В его улыбке была печаль.

«Возвращайся в кровать, доченька, ты маленькая, тебя ждёт твоя...»

Она поняла – бесполезно быть настойчивой, отец никогда не менял своего решения, чтобы угодить ей так, чего она могла при желании добиться у матери. Макрена вернулась в постель, он задумчиво наблюдал, как его птичка, самая быстрая девочка в первом классе, медленно идёт по коридору, словно тёмная тень прилипла к её стопам.

Больше она не вставала с постели, когда слышала ночью шаги отца. Что её ждёт, он не хотел объяснять, просто задумчиво гладил по голове, и отправлял играть… Её жизнь заключала задачу, которую она должна была выполнить…

Она любила их обоих и была рада, что оставалась единственной дочерью. Ей казалось, другие дети будут мешать в доме, где люди мало спят, много читают и слушают тихую, необычную, чудесную музыку. Она удивлялась, почему всегда приглушают эти прекрасные мелодии, жаль, что другие люди, соседи, прохожие, не могут их услышать…

Иногда отец играл.

Многие её вопросы оставались без ответа, девочка жила в своём мире, в котором постоянно что-то меняла и дополняла. Она не общалась с другими детьми, за исключением, когда родители заставляли её куда-то пойти или приглашали кого-то, чтобы она не жила изгоем в детском мире.

Реальный и воображаемый мир, в который она погружалась, существовал в доме, который она любила и в котором чувствовала себя почти так же хорошо и защищённо, как её мать в объятиях отца. Она тоже любила объятия отца, но это место часто было занято; это не беспокоило, ей было хорошо в зелёном доме, живом и принадлежащем ей.

Они не относились к ней так, как она видела, что относятся другие родители к её сверстникам; в их семье всё было иначе, и любовь к ней они показывали не так, как многие родители своим детям. Они больше были заняты друг другом; её обнимали меньше, чем другие родители своих детей, не качали на коленях, и ей казалось, что с самого рождения они разговаривали с ней как со взрослой... но когда её и их взгляды встречались, она чувствовала себя неотъемлемой частичкою их обоих, и этого было достаточно.

Она не была ревнивым ребёнком, и теперь, взрослая, с улыбкой вспоминала о прошлом. Возможно, именно поэтому детство было наполнено дыханием волшебства, чем-то постоянно текущим между ними, тёплым, как летний день, но недостаточно ясным, как туманное утро, неизменным, как восход и закат, чем-то, в чём она чувствовала себя птицей в гнезде.

После её рождения они переехали из дома деда в дом, который он купил для них.

«Это дом для Макрены», говорят, что так сказал дедушка, так оно и осталось. Он обещал новый дом для каждого следующего ребёнка, которого они родят, но у них больше детей не было. Дедушка любил её, вся семья проявляла к девочке любовь, но после переезда в зелёный дом её родителям удалось отдалиться от самых близких друзей и при этом остаться в хороших отношениях со всеми. Они редко навещали друг друга, но этих встреч, в основном коротких, наполненных теплотой и сердечностью, было достаточно для Макрены.

Она привыкла к одиночеству с детства.

 

С домом происходило что-то, она не знала что, поэтому беспокойно сжимала узел под подушкой, глядя широко открытыми глазами в темноту, в сны, которые приходили к ней наяву, не в силах дождаться сна, который медленно и тяжело к ней приближался, но и легко ускользал прочь.

 

***

 

Меньше всего видит тот, кто не хочет видеть, это всегда было известно. Кареглазая девочка видела всё, только не распознавала тайну, о которой никто не упоминал, но она чувствовала, что та существует.

Тайна окружала её, она тлела внутри её, сохранённая, защищённая от неё самой. Родители это осознавали, она нет. Пока тайна не стала ей угрожать. Тогда пришлось столкнуться с ней лицом к лицу.

 

Птичий род

 

Славка-Чавка. Славойка – неплохое имя, хотя она сама неохотно признавала, что это звучит несколько по-птичьи. Кто-то из семьи ещё в раннем детстве дал ей прозвище Славка, дети в школе превратили его в Славка-Чавка, и оно с ней сталось.

Сначала она протестовала, ссорилась, потом объясняла и умоляла, чтобы её так не называли, а когда поняла, что своими попытками лишь укрепила прозвище, замолчала. Она так и не привыкла к нему, её жалило упоминание прозвища рядом со своим именем.

Никто больше не называл её Славойкой, кроме учительницы, которая обращалась к детям только по именам, так она и осталась Славка. В прозвище было ещё и Чавка, и когда переросла детское прозвища, то поняла, её так называли, когда говорили о ней, и хотя без всякого злого умысла, но Чавка прочно прилипла к её настоящему имени.

Невысокая, каштановолосая, болтливая девочка больше походила на воробья. Её мать тоже невысокого роста, а она похожа на мать. У неё было четыре брата, все высокие, как отец, светловолосые, полные озорства, как блохи у собаки; соседи говорили о них: «выпустили дьявола из мешка». Она же была мягкого нрава, её гладили по голове все, кто проходил мимо, что ей не всегда нравилось: когда же она достаточно повзрослела, то дерзко хвасталась перед братьями:

«Что бы было, если бы я начала гладить людей по головам!»

Ей просто не хотелось спорить, потому терпела нежелательные ласки чужих людей.

У неё были густые и прямые волосы, только на затылке завивались, образуя узел. Её стригли вместе с мальчиками, оставляли немного больше волос. При этом не спрашивали, что она думает; она бы попросила дать волосам отрасти, может быть, этот завиток выпрямится; а так, те, кто гладил её по голове, намеренно или нет, но двигали ладонь, будто следуя по завитку.

И вот, с короткой стрижкой, миниатюрной фигурой и живыми карими глазами, Славойка вполне могла сыграть воробья в школьной пьесе. А осталась Галчонком, считая это несправедливым и ничего хорошего не ожидая от этого, как ей казалось, зловещего прозвища.

 

***

 

Годы взросления мало изменили её внешность, но и небольшие изменения были удивительными. Она росла медленно, не соревнуясь, потому что братьям не могла подражать, они выделялись среди сверстников, будто спешили превзойти отца, который склонял голову, входя в дверь. Её ладони оставались маленькими, как и ступни ног. Лицо маленькое, мягких линий, на нём большие глаза – ни коричневые, ни зелёные; густые, приподнятые ресницы делали их ещё больше. Она уже не стриглась коротко, но волосы по-прежнему закручивались на том же месте на затылке.

Маленькие, с детства полные губы изысканно и игриво изгибались, словно в безмолвном вызове, о котором она долго не подозревала. Грудь округлилась, талия сузилась, и хотя она осталась низкого роста, и изящество её движений не оставались незамеченным.

Выросла Чавка, которая считала себя воробьём, красавицей.

 

Дар или наказание

 

Помимо имени бабушки, которую она никогда не видела, девочка унаследовала ещё кое-что, в чём не была уверена. Она мало знала о бабушке, а отец был сдержан, когда она пыталась узнать о ней. Из случайных слов родителей по мере взросления девочка собрала некоторые сведения: к бабушке Макрене многие приходили за советом и помощью, потому что та понимала язык всего живого, а ещё считалось, что имела силу вызывать духов предков.

Её внучка рано осознала свои необычные способности, поэтому для неё они не были необычными.

Для неё всё, что когда-либо где-либо происходило, воспринималось как реальность, существующая в бесконечной плоскости времени. Люди осознают свой ближайший узкий мир. Это облегчает им жизненный путь, чтобы следовать за предками и сохранять дорогу для потомков. Сохраняется память – это история, которую, как и все, она изучала в школе. В отличие от других, у неё был дар время от времени пребывать в прошлом, если это каким-то образом касалось её семьи и её предков.

Повседневная жизнь в зелёном доме была достаточно многослойной, чтобы наполнить всё существования, и этой данности избежать было нельзя.

В дополнение к воображаемому миру, которым она окружила себя с детства, заполняя пробелы реального и осязаемого мира, частые путешествия в загробный мир были третьим способом существования. Она не помнила точно, когда подобное началось, но всегда отличала загробную жизнь от мира воображения, который угасал и отступал с годами взросления.

В будущее она не могла войти без помощи. Она чувствовала близость предков, как будто они всегда рядом и иногда открывали ей грядущее. И это для неё было много; она не желала прозрений, они мучили её – узнав предсказания, иногда спокойно, а чаще в напряжении и сопротивлении без сна ждала, чтобы предсказанное добро или зло свершилось.

Во всех добровольных или невольных путешествиях, видениях что-то ускользало от неё, оставалось скрытым, а она и не пыталась постичь эту тайну, просто осознавала, что это ускользает от неё, это её изумляло; ей, которой открывались укромные места и приближались отдалённые образы, что-то жизненно важное, с чем она ощущала близкую связь, не давалось.

Всё приходит в своё время, которое не всегда совпадает с человеческими желаниями. Человек не знает, что для него хорошо, поэтому ищет и молится обо всём подряд, думала Макрена, и молилась, чтобы то, что ждёт своего времени, открылось ей, лишь бы не являлось слишком тяжёлым для её плеч. Она предчувствовала, избегая преждевременного познания, что предки хотят от чего-то её защитить.

Её смущало, почему дом сохнет, никакой причины этому не находилось, потому не знала, как помочь. Дом всегда тёмно-зелёного цвета, независимо от того, как долго не обновлялась краска, а теперь он бледнел, словно лицо, из которого уходит кровь из-за внутренней боли.

 

С той ночи, когда присутствовала на жертвоприношении чёрного козла, она была ещё более озадачена. Понимала, кому посвящён обряд, какова его цель, но не понимала, какое отношение он имеет к ней.

Деревня, в которой оказалась с открытыми глазами, бодрствующая, но отсутствующая наяву, прославляла Кали Дургу. Женщины стояли вокруг и пели тихо, затем всё громче, ритмичнее, приближался момент жертвоприношения животного. Жрец чертил символы по кругу белым мелом, смешанным с навозом, среди неизвестных символов выделялся один, который она узнала.

Она находилась в неизвестной стране, всё видела: и женщин, и козла, и священника. Его лучше всего, но всё же недостаточно. Это её самое необычное видение на тот момент. Словно ей и надо и не надо видеть, будто ей и нужно и не нужно узнавать. Она видела полуоборот священника, сильную челюсть с тёмной бородой, выпуклый лоб под волосами, собранными в хвост на затылке, орлиный нос. Лишь один раз он взглянул на неё чёрным взглядом из глубины, и она ощутила его как удар, слегка откинулась назад. Придя в себя, продолжила следить за каждым его движением, ждала знак, который бы указал, зачем она здесь, но священник, сосредоточенный на жертвоприношении, больше не обращал на неё внимания.

Пение становилось всё ритмичнее, она понимала, что женщины обращаются к предкам, восхваляют их, просят о помощи, защиты для деревни. Две женщины стояли отдельно в стороне и тоже пели. Одна время от времени двигалась влево и вправо, тяжело переставляя ноги. Лицо её покрыто платком, Макрена тщетно пыталась разглядеть его.

Но вот всё смешалось. На мгновение девушка снова оказалась в своей комнате, в полной темноте, ни одного лучика света, чтобы пробить мрак, но она видела глаза и чувствовала взгляд священника.

И вновь оказалась на окраине поселения, празднующего день богини Кали Дурги. Она не отводила взгляда, очарованная гипнотическими ритмами, под небом, которое серело прямо над их головами. День наступал, но Солнца не было, небо таинственно опоясало собрание у жертвенника, включая и её.

В момент жертвоприношения, когда животное было обрызгано священником зелёной веточкой, после долгих уговоров кивнуло головой, выражая согласие быть принесенным в жертву Кали Дурге, женщина в покрывале впала в транс, другая женщина, которая сначала держала её, защитно склонилась над ней, словно намеренно повернув голову, дабы избежать взгляда Макрены, продолжала петь и призывать тени своих предков.

Наступил перерыв. Девушка видела всякие странные вещи, когда отправлялась в неизвестность со своим духом, но всегда существовала какая-то связь между ней и окружающей обстановкой; либо кто-то из её предков говорил с ней, либо она узнавала кого-то.

Сейчас не могла понять, есть ли как-то связано с ней, и какое это может иметь значение. Она могла лишь ждать.

Той ночью больше не пришлось спать. Она сжимала зелёный комок, засунув руку под подушку, и тщетно старалась понять произошедшее.

Перед рассветом, измученная попытками проникнуть в смысл увиденного, перекрестилась и встала. Ночь не может быть оправданием для неисполненного дня, так сказала себе и пошла умываться.

Она достала платок из-под подушки, развязала узел и обернула его вокруг шеи. И больше не обращала внимания на платок, но вскоре, когда по привычке касалась рукой шеи, заметила, что его нет, где-то потеряла. Огляделась вокруг – не нашла.

Разве это не ответ на ночные события.

Решила больше не искать ни того, ни другого.

Она давно поняла: что ищешь, то ищет тебя, ты найдёшь это даже тогда, когда не знаешь, чего ищешь. И она решила ждать.

 

Обруч белого сна

 

Малыми ладонями Славойка зачерпнула муку, рассыпала её по столу. Замешанное тесто стояло в стороне, она осторожно подхватила его, перенесла на рассыпанную муку и продолжила трудиться, придавая тесту форму хлеба. Это была её вторая попытка замеса, первая прошла не удачно, потому надеялась, что на этот раз получится лучше.

Сад была единственной женщиной в доме. Мать в конце весны ушла по решению, которое оказалось необратимым; это было не совсем неожиданно, потому что она и отец, несмотря на столько детей и столько проведённых вместе лет, никогда не ладили. До того момента мать выполняла домашние дела за всех; в доме, полном мужчин, не было необходимости носить что-то тяжёлое или заниматься какой-либо починкой. Славка была самой младшей, работала только по своей воле, помогая матери, а до полугода назад, пока бабушка была жива, даже и этого не исполняла.

С тех пор как мать ушла, в доме всё перевернулось, отец и братья постоянно трудились, зарабатывали, приносили еду, покупали нужные вещи, но никакого порядка в доме не было.

Тогда Славка взяла на себя материнские заботы по кухне, навела порядок. А это нелегко. С приготовлением пищи как-то справлялась, но что касается теста, то совсем неумела, хотя отец, испытывая чувство вины за её многочисленные обязанности, говорил: не обязательно печь хлеб, достаточно сварить суп, но она хотела научиться и этому занятию...

В то время, о котором говорят, что в Сербии не было войны, она помнит и бомбардировки, и нехватку пищи, и потоки беженцев... и спрашивает себя, что это было, если не война; в это время мать регулярно пекла хлеб, которого не было в магазинах. Пока другие женщины стояли в очереди с рассвета, в их доме распространялся запах свежего хлеба.

Она не забыла о дефиците благодаря материной заботе. Отец был в армии... Она видела, что мать волнуется, но ему легче, говорила она, он только свою голову бережёт... Эти слова Славка поняла гораздо позже, нужно было прокормить и сохранить пятерых детей, не только от войны...

Отец был кузнецом, но не занимался кузнечным ремеслом, ещё до войны работал в государственной фирме, после туда и вернулся.

Все вместе они столько пережили, и вот... Наверное, больше не могли, или один из них двоих больше не мог.

В любом случае, ни её, ни братьев разлука родителей особо не задела, но новое положение в семье требовало новой организации. Поэтому она месит тесто, как получится. Постарается снова... однажды получится.

Кот с кресла что-то недовольно пробурчал, она посмотрела на него раздражённо, но сразу улыбнулась, оставила всё, вытерла руки тряпкой, повязанной на поясе, пошла наливать ему еду в миску, пока он безразлично лизал разноцветные лапы; передние одна белая, другая чёрная, задние серые, но опять же разных оттенков.

Он не виноват, думала она, если люди следуют своим интересам, почему кот должен быть другим, разве он будет заботиться о её делах и настроениях. Феликс – убийца! Он таскает то птицу, то крысу, то змею; всё, что окажется на его территории для него являлось добычей. Отец это ценил, кот имел привилегированное положение в доме. Теперь он сел важно, с поднятой головой, и достойно ждал, чтобы его обслужили.

Отбросив влажную тряпку, открыв ящик, чтобы достать другую тряпку, она под рукой почувствовала что-то мягкое, шёлковое. Потянула к себе и вытащила зелёный шелковый платок, завязанный в узел. Откуда он здесь, ей было непонятно, ещё утром его не было, когда после завтрака убирала со стола, братья и отец были вне дома, а кот его туда не мог засунуть...

Вернула платок на место, вымыла руки, взяла его вновь, развязала узел, повязала на шее.

Пусть ей слышалась детская песенка или скороговорка:

«Цица-ненавижу-лица-лица-ненавижу-цица-ица!»

Откуда бы она ни доносилась, она слышалась ей на протяжении всего дня.

 

Ни один из братьев Славки не женат. Двух средних видели с девушками, самый младший только начал взрослеть, поэтому был немного стеснительным, а Старший, встречая девушку, смотрел вдаль. Он не проявлял никакого намерения жениться, что беспокоило отца. Он знал, что младший уйдёт из дома, это было ясно с рождения, он отмечен воздушным знаком странника и мечтателя; что два других сына женятся, как только им кто-нибудь приглянется и согласится идти за ними; они уже в конце поселения выбрали два заброшенных дома, которые купят у владельцев и восстановят, когда женятся, чтобы туда переехать. А Славойка выйдет замуж и уедет, согласно установленному порядку, она – женщина.

Старший сын должен остаться с ним, но не в качестве изгоя, каким он, казалось, становился, равнодушного к женщинам и обществу. На Старшем сыне лежала ноша, которую должен нести с достоинством, для этого нужно жениться, исполнить своё человеческое предназначение. Он должен был передать эту ношу своему старшему сыну. Так заведено на протяжении многих поколений, и отец был обеспокоен, что старший сын с юности вёл себя вызывающе, угрожал нарушить порядок.

А он, Старший, был самым высоким и самым прилежным из братьев. Руки у него умелые, любое ремесло осваивал быстро, будто занимался им годами; отец обучил сына кузнечному делу, чтобы оно сохранялось в семье, но не был уверен, чем Старший действительно станет заниматься им, он многим интересовался. Искусный, трудолюбивый и проворный во всяком деле, он с женщинами становился наподобие двери с девятью замками и засовами.

Бремя, которое он должен был нести, последовало за ним не только потому, что был Старший, но и потому, что он, как и младший, пришёл в этот мир с меткой. Младший с рождения носил знак на своих рысьих ногах, белую полоску шерсти, воздушный, развевающийся знак, – отпечатанные крылья, словно готовых к полету, а Старший назначен хранителем силы и жизненной энергии всех членов семьи. Блестящие чёрные волосы, с которыми он родился, разрастались по мере его роста и спадали каскадом на плечи. Узнав по родинке на середине лба, что его первенец предопределён, мать не стригла ему волосы, только когда они опускались ниже плеч, аккуратно подрезала их. Это предписано законом старого племени, от которого они произошли, чему их учили предки. Его волосы поддерживали равновесие между мирами, которые он соединял – этим и миром предков, и помогали ему держать плечи прямо под бременем страданий. Его задачей было подставиться.

Их род сохранялся на протяжении веков, благодаря такой прочной поддержке в каждом поколении. Они тщательно выбирали женщину для своего избранника, потому что только мужчина обладал полной властью защитить свою жену, а она должна была родить ребёнка, который унаследует от отца роль опоры.

Славойка, как единственная дочь, с детства воспитывалась иначе, чем братья, потому не думала о будущем Старшего, пока он не прошёл через обруч из белого сна. Тогда, когда их оставила мать.

До этого отец был опорой. Хотя, насколько помнили старшие члены семьи, это был первый случай, когда избранник оставлен женщиной, отец не сильно расстроился, считая это не своим долгом: когда женился, ему не выбрали лучшую, говорил он. Тем не менее, женщина родила детей с родимыми пятнами, и хотя он приписывал это исключительно себе, он не говорил о жене ничего плохого. Но, оставшись без неё, решил уйти на покой.

Славойка была уведомлена, что после того как её брат прошёл через обруч белого сна, он стал их защитником, а не отец. И она знала, что для неё это ничего не меняет, он будет по-прежнему называть её Чавка, как и раньше. Но если с ней случится какая-то неприятность, ей следует довериться брату, а не отцу; достаточно пожаловаться ему наяву или во сне, и он переживёт и устранит её беду.

«Лучше чтобы не было беды», пробормотала она тогда, вспоминая, как отец по два-три дня лежал бледный и истощённый, как будто на краю миров, когда кто-то из близких приходил, чтобы пожаловаться на случившуюся беду. Беда проходило, к отцу являлись с благодарностью и подарками, но она не собиралась доводить отца или брата до такого состояния – что бы с ней не случилось, она будет бороться сама.

Она была достаточно взрослой, чтобы понимать беспокойство родителей по поводу того, что Старший избегает женщин. Она знала, юноши должны жениться, чтобы их жизнь шла по плану; если они нарушат этот порядок, то будет плохо для них. С отцом она не могла об этом говорить, но мать, прежде чем уйти, шепнула ей, чтобы присмотрела за братом – она девушка и должна найти хитрость, направить его на правильный путь. Поначалу удивилась, что мать ей это говорит, но когда та ушла, Славка поняла, мать оставила ей часть незавершённого дела.

«Цица-ненавижу-лица-лица-ненавижу-цица-ица!» – бормотала слова, смысл которых не знала и не понимала, почему они привязались к ней. Схватилась рукой за узел на платке вокруг шеи, дом казался всё теснее, словно стены приближались, уменьшая пространство. Возможно, это связано с вопросом, который ей задали несколько дней назад. Она возвращалась из бакалейной лавки, когда её остановил новый почтальон и вручил счета, пришедшие на имя отца. Он сказал, что если встретит самую красивую девушку, то это будет Славка. Она улыбнулась в ответ, не в первый раз юноши ей льстят. Он этот уставился на неё, и любопытство окрасило его улыбку:

„Эй, скажи мне, это правда, что вы цыгане? Ты не похожа на цыганку, ты очень красивая...“

Она пожалела, что не спросила, какие цыгане: может быть, у них нет двух пар глаз или чего-то подобного... может быть, по семь пальцев на каждой руке... неважно... потом ей стало стыдно перед его голубыми глазами, золотисто-рыжими волосами и белой кожей... да, у неё же все были чёрные, а она почему-то получилась смуглой... но, да, она растерянно подтвердила, что она цыганка... и затем убежала.

С тех пор ей часто было тесно в доме.

А платок она не снимала с тех пор, как завязала его вокруг шеи; только стирала, встряхивала на ветру, чтобы высох, и снова завязывала.

Спустя несколько месяцев отец рассказал, что дошли слухи о матери. Она уехала в горы со старым колдуном, который, как говорят, окончил престижную школу в Белграде, жила богатой жизнью, пока не оставила всё, не удалилась в горы, там зарабатывает на жизнь гаданием и предсказаниями; теперь их мать живёт с ней и её сыном, который тоже приехал из Белграда. Именно он пришёл побелить их дом. Так и познакомились: она выбирала цвет для дома, тёмно-зелёный, и он забрал её с собой…

Славойка сжала кулачки. Пусть её мать сама выберет. Она будет помогать братьям, чем сможет, особенно Старшему, потому что ему труднее всего. Она не станет просить помощи у матери и уговорит отца перекрасить дом, этот цвет отнял у них мать, да и вообще, в те дни, хотя он был почти покрашен, краска начала отслаиваться...

 

***

 

Старший сын был готов, когда пришло его время пройти через обруч. Его готовили с малых лет, но больше для того, что будет потом, чем для бремени чужих страданий, с которым ему придётся справляться.

В белый сон он легко вошёл. Он легко погрузился в белый сон. Искупался и завернулся в простыню, отец помог надеть белую рубашку, ту самую, в которой он проходил через обруч. Затем он выпил принесённый отцом чай; напиток был холодным; он знал, что две старшие женщины в семье заварили его накануне, это был бы долг и честь его матери, но она отказалась от этого, уйдя. Чай был холодным; если бы его мать была там, она бы заварила его накануне.

Она многое скрывала от сына, оставив его перед этим событием, но он был готов.

Отец держал ему руку на лбу, прикрыв ладонью родимое пятно, пока сын не заснул, потом… вышел, сказав, что оставит его одного. Однако, когда он проснулся, отец был рядом.

 

Белое кольцо сна, о котором ему говорили, было не настоящим кольцом, а скорее облаком, в которое он погрузился. Оно было белым. Единственное указание, которое ему дали, – сон сам его направит.

Будто у него был выбор. Сначала утонул, затем медленно выплыл на поверхность медленным взмахом сильного пловца; это была не вода, он плыл сквозь разделившуюся белизну, одна часть которой лежала, а другая возвышалась над ним. Это было то самое кольцо, о котором говорил отец, и он оказался в его центре.

И здесь заканчивалась единственная схожесть с опытом, к которому его направил отец. Он чувствовал, как наполняется силой, какой никогда не ощущал, а затем оказался в водовороте чужих судеб, чувств, страданий… они разрывали и терзали его, и если бы не превзошла сила белого круга, он не уверен, что смог бы вырваться.

Ему казалось, он часами парит в белизне, с одной стороны наполняясь силой, с другой истощаясь человеческими мучениями. Крикнуть он не смел, потому что тогда обруч разорвётся, и ему придётся ждать девять лет до следующей попытки. Отец выбрал момент, когда передаст ему бремя ношения человеческих страданий, и если он сдастся, в семье девять лет будет пустое пространство до следующей его попытки.

Всё его тело болело от напряжения, на грани невыносимой боли он услышал издалека нежный звук скрипки, похожий на приглушённый всхлип, почувствовал руку на затылке. Он поднял голову. Из-под верхней белизны обруча встретил ободряющий взгляд голубых глаз, обрамлённых кругами бессонницы. Чёрные прямые волосы женщины падали ему на лицо, он чувствовал себя в безопасности, словно в надёжном убежище; пытка прекратилась, её рука подняла его голову и вывела из сна.

Он открыл глаза. Над ним стоял отец, в его глазах читались гордость и сострадание.

«Так нам суждено, сын. И ты проведёшь своего сына через белое».

Старший огляделся в поисках женщины, которая вывела его из белого круга, но в комнате никого, кроме отца.

Старший ничего не сказал.

Он с ранних лет знал, какой путь ему предназначен. И в то время, когда можно было ожидать, что его начнут интересовать девушки, он решил дождаться Прохождения, а потом выбрать жену. Отец был неправ, думая, что девушки его не интересуют, он был сосредоточен на ожидании Прохождения и настоящей жизни, которая начнётся, когда он найдёт подходящую женщину для себя.

Но только после Прохождения девушки действительно перестали его интересовать. Так как с того времени он знал, какая из них принадлежит ему.

 

Флека

 

Она с нетерпением ждала приезда родителей, которое иногда заставляло её брать трубку с намерением им позвонить, но потом начинала плакать. Никогда не звонила им, чтобы они вернулись, когда они приезжали, они приезжали… Она повзрослела, от неё давно ожидали, что будет жить своей жизнью, и она делала это, как могла.

Впервые у неё время шло каким-то пустым ходом, была вся в ожидании, а чего ожидала, не могла даже предположить. Напряжение иногда становилось выносимым. Дом в эти часы, такой сухой и облетевший, ещё больше втягивал в себя, в тесноте Макрена тяжело дышала, выходила наружу, чтобы вдохнуть.

В Пятницу днём ожидала прихода родителей, но они не пришли… Беспокоясь, начала приводить дом в порядок со своей комнаты, затем наспех привела в порядок спальню родителей, поменяла чистое постельное бельё, начала снимать шторы. Но штора, которую сняла, выскользнула, карниз упала… Она устроила беспорядок вместо порядка.

Знала, где отец держит инструменты, решила прикрепить карниз на место, не вызывать же мастеру из-за такой мелочи. Ключ от сарая не оказался в шкафчике в прихожей, где обычно висел; начала перебирать всё содержимое в ящиках.

Ключ не нашла, но нашла в рабочем столе маленькую деревянную шкатулку в форме скрипки, которую до этого никогда не видела. Она была в мелком узоре, когда-то давно её покрывали лаком, но теперь он потерял блеск. Отец играл на скрипке в особых случаях, и тогда она гордилась им, но это было только первоначальное чувство, потому что звуки скрипки увлекали её. Отец хранил скрипку в шкафу в спальне.

Эта же скрипка восхитила её миниатюрностью и тонкостью исполнения, она с любопытством вертела её в руках, пытаясь понять, как её открыть, не повредив.

Обнаружила механизм, отвернула винтик и осторожно открыла, ожидая увидеть антикварный кусочек украшения, такой, какие были у её матери. Но нашла моточек бледно-голубых волос, мягких и пушистых, как детская прядь. Машинально коснулась рукой своих волос.

Оставив коробочку на столе, продолжила искать ключ от сарая.

Не нашла, поиски прервал знакомый звук въезжающего во двор автомобиля. Без предупреждения, родители в эту пятницу решили приехать домой.

 

Гораздо позже, попрощавшись, распаковав вещи и освежившись, они сели в гостиной и выпили кофе. Занавеску оставили на потом, отец улыбнулся и отмахнулся от небольшого задания, которое ему оставила дочь.

Он что-то рассказывал, объяснял причины их долгого отсутствия, и остановился на полуслове, когда мать внезапно встала, поставила чашку на столик и медленно подошла к рабочему столу. Она подняла коробочку, посмотрела на дочь, бледную, с сжатыми губами.

Все молчали. Макрена была смущена переменой в выражении лица матери. Отец сделал движение, словно собирался подойти к жене, но замер на месте. Он тоже чего-то ждал, не говоря ни слова.

„Ты давно выросла. У меня не было сил сказать тебе, поэтому становилось всё труднее. Эти волосы, это… волосы моего сына. Я тайком их отрезала и сохранила… у тебя есть брат“.

Тайна, о которой она всегда подозревала, угрожала ей.

Теперь у неё не было выбора, ей предстояло встретиться с ней лицом к лицу.

 

***

 

Лепосава родила сына до замужества с Зорко. Когда начала толстеть, её отправили жить к родственникам в другой город. Вернулась она худой и одна, через несколько месяцев сообщили, что она лежала в санатории, у неё начался туберкулёз. Если кто-то в округе что-то знал, то они молчали. Или говорили так, чтобы никто не услышал, поэтому жили с убеждением, что никто не знает. Она не привезла мальчика, его отдали на усыновление. Его отец был путешественником, авантюристом, он пошёл дальше, узнав о её беременности.

Что первый был неотразим, мать ей не говорила, она бы не сказала это при отце, но Макрени всё было ясно. Она всегда задавалась вопросом, как дед так легко отдал дочь её отцу, бедному учителю без семьи, неизвестного происхождения. Теперь мать всё ей рассказывала, а это было не легко. Когда он увидел, что между ними что-то происходит, дед позвал Зорка и всё ему рассказал.

«Хотя она и развратная, никто этого не знает, я могу ей найти состоятельного мужа. Но не хочу, чтобы жила и боялась, что тот узнает, и что будет, если узнает. Лучше скажу тебе сразу. И у тебя есть своё «пятно», так что если хочешь её такую, возьми её и никогда не упрекайте друг друга».

Макрена услышала и то, что раньше могла бы узнать, если бы интересовалась, об этом шептались, но Зорку все любили, так что и осталось только на шёпотах. Его «пятно» было в том, что его отец цыган. В молодости он стыдился этого, скрывал, не ходил к своим, они его тоже не искали.

Так Зорко и Лепосава затаили каждый своё «пятно» и посвятили себя друг другу. Их чувства были искренними, дедушка не мог и предположить, что молодые так сильно и так долго будут любить друг друга.

Прошлое проявилось, Макрена догадалась, от чего страдал зелёный дом.

 

Тайна Ненавистницы

 

Славойка держалась подальше от почтальона, надеясь, что старый почтальон вернётся. Если бы он не ушёл на пенсию… Этот молодой и неопрятный мужчина, который называл её Цыганкой, был неприятным и Феликсу. Самодовольный кот вставал с кресла и беспокойно расхаживал взад-вперёд, когда почтальон приближался к дому. Это был ещё один знак для Славойки, что ей следует избегать его. Она боялась, что произнесёт её прозвище, поэтому молчала о Цыганке, и не была уверена, что сможет удержаться от разговоров о Чавке.

Даже без него она знала, кто они, что они собой представляют и как к ним относятся, и что для достижения всего, чего она хотела, ей приходилось стараться больше других, делать всё лучше, чтобы получить то же, что и другие, быть самой аккуратной в школе, иметь самый чистый дом… И снова эти цыгане. Она привыкла, она поняла, что это её не обижает, по крайней мере, так она думала… до сих пор…

Он постоянно приходил, словно из вредности, принося счета, а если нечего было принести, находил, о чём спросить. Его звали Александром, словно какого-то правителя, подумала Славка, поэтому у него такое громкое имя. Обычный почтальон, и всё же! Когда братья дома, она смотрела сквозь занавеску, пока не убеждалась, что он ушёл, и даже тогда у неё было ощущение, что он может её увидеть и посмеяться над ней. Когда никого не было дома, она пряталась, тогда он манил Феликса, кот выходил, рыча, злился ли он или отвечал на приветствие, она не могла решить наверняка.

Ей было трудно признаться себе, насколько сильно её задел его прямой вопрос. Её учили быть собой, она никогда раньше не стыдилась своего происхождения.

Полностью избегать его ей не удавалось; когда они встречались, почтальон дружелюбно и тепло приветствовал, а она что-то бормотала в ответ и убегала.

Когда она увидела, как он играет с Феликсом у ворот, то не поверила своим глазам. Кот никогда не играл, он сварлив, а тут почтальон взял его на руки, перевернул, как маленького котёнка. Тогда она воздержалась от слов, осталась за занавеской, пока он не ушёл.

 

Говорят, что кошки чувствуют всё, что находится за пределами их понимания. Феликс исчез, а спустя несколько дней в дом вошла мать, сказав, что приехала за покупками и зашла к ним, а ещё сказала, что Феликс последовал за ней в лес, Славка не удивилась. Наверное, коту было хорошо в доме старого знахаря.

Мать и отец вежливо попрощались, она ненадолго присела и ушла. Славка проводила её, а снизу медленно шёл к дому молодой почтальон. И улыбался.

Она помахала матери, которая обернулась, не успев свернуть за угол, и быстро вошла в дом, делая вид, что не видит его. Она пошлёт одного из братьев, если он остановится у их ворот.

«Ица-цика-мрзи-лица-лица-лица-хейт-тика!» – услышала она словно насмешливое пение, сопровождаемое далёким перебором скрипки.

 

***

 

Деревня Мрженица не всегда так называлась. Старое название говорило о её древности, о долгом существовании в этом районе. Первоначально она называлась Веково. По легенде, название изменилось, когда одна женщина из деревни, из зависти, ревности или по какой-то другой причине перехватила нищих у въезда в деревню и подружилась с девушкой, своей молодой родственницей.

«Зачем тебе этот ублюдок? У неё мать была такая же, она творит сотню чудес, всё скрывает и совершенно честна! Змеиное семя…»

Они переглянулись, кто бы мог подумать, что это не родственница из той же деревни; отчасти поверили ей, отчасти посчитали её слова плохим предзнаменованием и вернулись. Молодой человек склонил голову, стыдясь своей бесчестной любви. А девушка не была бесчестной, она любила его.

Она начала увядать на глазах у жителей деревни, иссыхать, словно сжимаясь и становясь все меньше и меньше. На её лице остались лишь большие тёмные глаза, глубоко измученные; она перестала говорить. Время от времени бормотала бессвязные слова о ненавистной женщине, которая прогнала её возлюбленного. Так деградировала, пока не умерла, её мать в отчаянии услышав этот шёпот позвала жителей деревни Мрженица.

Ветер разносил новое имя во все стороны, жители деревни, возмущённые несчастьем девушки и горем матери, сами стали так его называть, и это имя невольно сохранилось.

Так же, как сохранялось поверье, что призрак несчастной девушки не может обрести покоя и раз в год, в день, когда ничего не подозревающего жениха останавливают слова ненависти, призрак посещает дом женщины, произнёсшей их, и всю ночь вокруг дома слышны вздохи и приглушённые стоны. Деревня знала об этом, поэтому осенью люди обходили опустевший дом стороной.

 

Со временем мало кто помнил, что когда-то деревня называлась Веково. Но все хорошо помнили, из какого дома была женщина, совершившая великий грех, бросив тень на всю деревню. Дом всё ещё стоял, старая тёмно-зелёная краска едва видна, выцветшая, облупившаяся. В нём снова жили люди.

Несколько десятилетий назад, когда мимо проходили цыгане, один из них обратил внимание на девушку из деревни. Он остался ради неё в этом, тогда ещё пустующем, доме. Как он завоевал её сердце, знает только он сам, но, несмотря на все запреты и осуждения, он привёл её к себе. Он не знал о вере в духов бедной девушки, и, возможно, это не остановило бы его от того, чтобы поселиться там, ибо те, кто стремится к любви, не видят дальше неё. Их потомки, сын и невестка с детьми, теперь жили в этом доме, их дочь вышла замуж в другой деревне, а сын, который с самого начала преуспевал в школе, получил стипендию и уехал учиться. Он не вернулся.

Когда он ушёл, мать, понимая, что его отъезд окончательный, вскоре привела из приюта светловолосого мальчика, младше своих детей, к великому удивлению всех в деревне, и приняла его как своего собственного. Она объяснила свой поступок тем, что после отъезда сына у неё появилось больше свободного времени, но насмешек о том, что светловолосая белая женщина с цыганом не может родить светловолосого ребёнка, не было. Она любила мальчика как своего собственного.

После первых месяцев негодования деревня наконец приняла их. С их приездом ненависть сменилась чем-то другим: люди стали больше смеяться, больше петь, рождалось больше детей. Казалось, дом, в котором они жили, хоть и старый и неухоженный, расширился, стал выше. Только краска облупилась, словно дом пытался сбросить что-то ещё…

Старушки шептали между собой, что, возможно, грех был снят с деревни, когда обитатели зелёного дома взяли его к себе ребёнка.

Никто из обитателей дома не жаловался на то, что ему явилось привидение… Говорили, молодой цыган принёс покой странствующей душе; любовь очистила дом от греха, от ненавистных слов, сказанных давным-давно, и больше не было слышно вздохов.

Сына, который пошёл в школу, в доме упомянули; мать бросила в дверь горсть благословений, но его не позвали и не стали искать. Он исполнял своё предназначение где-то там, вовне.

Александр, улыбающийся светловолосый мальчик, которого привели, был умным и ловким, но не слишком любил книги. Предпочитал проводить время с детьми, ловить птиц, особенно ворон и галок; они, как говорил, были самыми умными, никогда птицам не причинял вреда. Ловил их, чтобы узнать лучше, а потом отпускал…

Когда пришло время зарабатывать на жизнь, мальчик нашёл работу в соседнем городке. Стал почтальоном. Работа, казалось, приносила ему счастье, он часто возвращался домой, так что все были счастливы.

Однако женщина, опозорившая свою семью, выйдя замуж за цыгана, и чей отец всё ещё говорил с ней сквозь зубы, научилась сдерживать сердце каждый раз, когда кто-то его царапал, стараясь, чтобы дети не замечали боли. Все годы она не раз горько бормотала, так, чтобы никто не услышал, о деревне и её жителях: «Ика-чика-мрзи-лика-лика-лика-мрзи-лика-лика!», даже не зная, откуда у неё это взялось.

 

***

 

Она не могла избегать его вечно. Однажды он взял её за руку в коридоре, легко, словно даже не прикасаясь к ней. Она была на улице, и он подошёл. Она замерла, когда он коснулся её. Он подошёл, склонил голову, словно собирался поцеловать её в шею под зачёсанными назад волосами. Она не двинулась с места, а он не поцеловал. Только наклонился и прошептал на ухо:

«Ты очень красивая, как птица. Твои волосы чёрные, как ворона, прекрасные, как перья галки…»

Она отстранилась. Он должен был это сказать!

Она знала, что он должен был услышать её прозвище, но она надеялась, что он не станет ей об этом говорить.

«Эй, галки прекрасны, что с тобой не так?..» – почтальон заметил, что девушка рассердилась. Он не пытался её задержать, и она почти побежала к дому.

«Мне всегда нравились чёрные птицы», – прокричал в догонку, но она не оглянулась. Улица ускользала у неё под ногами, по коже пробегали мурашки…

«А теперь…» – пробормотал он.

Той ночью она не спала, дом теснил, кожу покалывало, его дыхание обжигало шею. Что бы он ни сказал, даже несмотря на то, что она обиделась, девушка чувствовала себя не галкой или какой-либо другой птицей, а просто женщиной… тёплой и жаждущей, ей хотелось, чтобы он прикоснулся губами к её шее…

Он тоже не спал. Винил себя, что не обнял пойманную птицу: она была дикой, поймать и отпустить её было непросто, ему следовало быть более решительным. Он встал уверенный, что в следующий раз не позволит ей ускользнуть.

 

Три дома

 

Макрену позвали. Следуя за отдалённым звуком скрипки, мелодия которой похожа на ту, что слушала в детстве, когда отец изредка играл, она оказалась в нужной ей точке временной плоскости, хотя и не знала, насколько глубоко погрузилась, потому что, помимо мелодии, за которой следовала, на этот раз не было никаких других указаний.

Проснувшись, приготовилась отправиться в то место, куда случайно забрела накануне ночью. Она знала, что должна пойти за ответом.

В ту ночь она оказалась в горной хижине, не зная, кто и что там ждёт. Оглядевшись, увидела большого полосатого кота внушительной осанки, который подошёл и сел перед ней. Она присела, чтобы погладить его.

 

***

 

Выбрала подходящий момент Славойка решила пойти к матери. Уходя, ничего у неё не спросила. Увидела перемены в доме: братья с каждым днём процветали, кроме старшего, который всё ещё был заперт, охвачен новым беспокойством, словно чего-то ждал и искал.

Услышав, как сестра разговаривает с отцом о покраске дома, он тут же её поддержал. Согласились все, младшие выбежали на улицу, принялись за работу, и через две недели дом оказался перекрашен в теплый, солнечный цвет. Когда закончили, он сиял золотистым цветом, а вечером пришёл тот, кто белил дом и теперь жил с матерью в лесу, долго молча смотрел на него.

Старший сын вышел спросить, как дела у матери, и тот сказал что-то странное:

«Ты снова покрасил дом в тот же цвет, не стоило. Ей нужен другой».

И ушёл.

Ночью пошёл дождь. К их удивлению, утром дом снова стал тёмно-зелёным, двухнедельная работа и дорогая стойкая краска смылись.

В тот же день, под вечер, занимаясь домашними делами, Славка отправилась в лесной домик, где жила мать. Она запоздала, но это не имело значения, она останется на ночь и неё, ведь мать была там.

 

***

 

Старший сын, следуя за видением, бросился сквозь сумерки через лес к горному дому.

Там его ждало то, что он искал уже долгое время.

 

***

 

Макрена не успела погладить кошку, потому что та вырвалась и убежала, услышав, как открылась дверь. Хозяйка дома вошла, волоча ноги, словно земля удерживала её.

Они посмотрели друг на друга. Ночь праздника Кали Дурга снова предстала перед глазами молодой женщины, и взглянула на женщину в вуали, которая пела в ту ночь. Старая ведьма, промелькнув в её мыслях:

«Это была моя бабушка».

Вошла другая женщина, и как только Макрена увидела её тень у входа, то поняла, что это та самая, которая отвернулась от неё в ту ночь.

«Она тоже внучка», – объяснила хозяйка писклявым голосом.

Но какое им до этого дело?

«Ты тоже внучка. И ты здесь не просто так».

 

Старший, придя, остановился у входа. В полумраке он разглядел очертания молодой женщины, стоявшей напротив матери и старой цыганки.

«В доме становится сухо», – сказал Макрена.

«Она поправится», – ответил знахарь.

Молодая женщина повернула к нему лицо, и окутывающая её тьма не помешала увидеть её зелёные глаза, обрамлённые бессонницей.

Он нашёл её.

Она посмотрела на высокого длинноволосого мужчину; он был похож на колдуна, приносящего жертву богине, но его лицо было смягчённым. Она узнала его из сна, в котором он плыл сквозь белизну. Он нуждался в ней. Она вгляделась в глубину его глаз, прижатых тяжёлыми веками, поняла, он принадлежит ей.

Именно поэтому её призвали.

Но не только из-за этого. И она ждала.

 

***

 

Славка прибыла уже в темноте.

Пробегая сквозь лес, не заметила, что за ней кто-то следил издалека, но достаточно близко, чтобы не упустить её из виду.

Он хотел постучать в дверь, но увидев, что та открыта, толкнул её и вошёл.

Все ещё стояли, кроме знахаря, который сидел на корточках и подбрасывал дрова в огонь старого очага посреди комнаты; все молчали, всё было ясно, не было необходимости говорить что-либо ещё.

Мама подошла, обняла Славку, а старшая посмотрела на неё, ничуть не удивившись. Макрена узнала на ней шарф. Теперь она знала, что всё встанет на свои места.

 

Дверь оставалась открытой.

Славка, удивлённая, тоже молчала.

Когда вошёл другой мужчина, она в изумлении прикрыла рот рукой. Никто больше не удивился. Мужчина отличался от всех остальных: его светлые волосы позолотились в свете огня. Он казался скорее любопытствующим, чем удивлённым. Старуха, которую они считали ведьмой, перестала подбрасывать дрова в огонь и посмотрела на него:

«Мы происходим из одного племени, из родового дома, рассеянного по всему миру, но связанного кровными узами и тайными знаниями. Некоторые из наших людей живут обычной жизнью, в то время как другие могут видеть прошлое, предсказывать будущее или обладать другими способностями… Века учили нас, что любая сила – это дар, и что ею следует только давать. Я не колдунья, как говорят, я помогаю людям, чем могу, но я хранитель знаний».

Она посмотрела на Славку и повернулась к Старейшему:

«Твоя мать пришла её учить, время на исходе… Она – причина, по которой я поселилась здесь. Я не родила девочку, но она тоже моя кровь. Грех уносить в могилу то, что было сохранено и передано по женской линии с незапамятных времён».

Александр продолжал с любопытством смотреть, его взгляд блуждал по Славке; игра света и тени вокруг её и без того прекрасного лица отвлекала его от всего остального. Он двинулся к ней и чуть не споткнулся о кошку, которая, казалось, смотрела на него с насмешкой, словно специально остановила его. Он не заметил, как она подошла и легла у его ног.

Старуха подошла к нему и впервые улыбнулась:

«Она твоя. Поэтому ты здесь. А твоя мачеха наша. Когда увидишь её, скажи, чтобы отремонтировала и покрасила дом, но она согласится только на зелёную краску. И что она поступила правильно, приняв тебя».

Славка знала, что он снова назовёт её сумасшедшей, под его бровями играла лукавая игра, но она больше не убежит от него. Никогда. Она почувствовала зуд в волосах, затем под рукой ощутила, что волосы нигде не спутаны, они гладкие и мягкие, как будто всегда росли прямыми.

Макрена уже знала, что скажет, когда они повернутся к ней.

«Твой отец – наш, а Александр – брат твоей матери».

Кот шёл между ними с высоко поднятой головой, важный, словно всё понимал, и в какой-то момент взгляды присутствующих на него пересеклись; первой рассмеялась Славка, за ней остальные, кто-то вслух, как мать, а кто-то лишь с усмешкой, как старшая дочь.

 

И время снова потекло.

 

Три зелёных дома перестали облупливаться. Их владельцы вернули им тёмно-зелёный цвет, ни один из них больше не пересыхал в мучениях. Древние племенные знания, передаваемые из поколения в поколение, исправили ошибки владельцев и объединили тех, кто был предназначен друг другу по рождению; бремя, лежавшее на домах, проживавших жизнь своих владельцев, было снято...

 

Перевод с сербского Валерия Сдобнякова