Валерий СДОБНЯКОВ. СКВОЗЬ ГОДЫ, КАРАУЛЯ ВРЕМЯ. Хроника. Апрель 21-3 май, 2024 года. Окончание. Журнал «Вертикаль. ХХI век» № 89. 2024 г. Портрет Валерия Сдобнякова – художник Е.И. Юсов

 

 

Сдобняков Валерий Викторович. Родился в 1957 году на станции Нижняя Пойма Нижнеингашского района Красноярского края. Создатель и главный редактор журнала «Вертикаль. ХХI век». Автор тридцати книг прозы, публицистики, критики. Обладатель многих всероссийских и международных литературных премий. Награждён государственными наградами: медалями Пушкина и В память 800-летия Нижнего Новгорода, Благодарностью президента РФ, а также Почётной грамотой Нижегородской области и Почётным знаком главы Нижнего Новгорода. Академик Международной академии культуры и искусства. Живёт в Нижнем Новгороде.

 

СКВОЗЬ ГОДЫ, КАРАУЛЯ ВРЕМЯ. 2024 год

 

 

21 апреля

Появилось видео, как наши военные в Донбассе отводят к себе в тыл трофейный немецкий танк «Leopard 2».

Подразделения миротворцев России начали выход из Карабаха. Всего 2 тысячи человек должны вернуться домой после трёх с половиной лет защиты армян в непризнанной республике. Семь человек за этот срок погибли «от шальных пуль и при снятии мин». Эвакуация должна завершиться к осени следующего года. Техника выдвинулась к железнодорожной станции. Теперь Карабах – законная территория Азербайджана – этот статус утвердил премьер-министр Армении Пашинян.

 

23 апреля

Заместитель министра обороны Т.В. Иванов задержан. Следственный комитет случившееся объясняет тем, что ему вменяется подозрение в получении взятки особо крупного размера. Должность занимает с 2016 года. Сфера ответственности – организация управления имуществом, расквартирования войск, жилищного и медицинского обеспечения, строительство. Был заместителем губернатора, когда С. Шойгу возглавлял Московскую область. (О произошедшем задержании министр обороны РФ был заранее извещён.) Жена (вторая) гражданка Израиля, предприниматель, владеет несколькими участками земли (общая площадь 10,2 тыс кв. метров), квартирой (317 кв. м), тремя машинами (понятно, не «жигулями»). Её дочь от первого брака имеет, кроме еврейских, ещё и французские документы. «Из Парижа стала постить тексты против СВО. Этот поступок защитил имущество Ивановых… от властей Евросоюза. С той же целью 30 августа 2022 Ивановы оформили развод…» (информация с портала «Царьград»). Для кого война, а для кого только заколачивание денег – пользуются возможностью. Но главное даже не в этом. Возникает вопрос: кому служат подобные высокие члены? Какому государству? Тому, которому присягали или другому, где хранятся их деньги, стоят дома, живут дети? Вопрос, понятно, риторический. Т.В. Иванов давно был в разработке по подозрению во взяточничестве. Материалы собирался (свидетельские показания, результаты оперативных мероприятий) военной контрразведкой ФСБ в течение пяти лет.

Читаю прозу Виктора Некрасова, ту, о которой раньше не знал. Моё знакомство с творчеством писателя завершилось на его книге «В окопах Сталинграда» – правдивейшая повесть о войне. Теперь вот узнал рассказ «Вторая ночь», повесть «Кира Георгиевна». Это всё вполне достойная проза. Но вот дошёл до воспоминаний «Маленькие портреты». Первый отрывок, «Чужой», о человеке, оставившим в сердце Виктора Платоновича самые добрые чувства. Он, киевский студент, окончивший три курса архитектурного факультета Строительного института, пишущий рассказы и занимающийся в литературной студии при Союзе писателей случайно и неожиданно для себя поступает ещё и в студию при Киевском городском театре русской драмы, где происходит его знакомство с Иваном Платоновичем Чужим (настоящая фамилия Кожич), о котором и вспоминает писатель.

Виктор Платонович заканчивает воспоминания такими словами: «И я ушёл из театра. Вернее после фронта не вернулся назад. Думаю, что театр не много потерял, а я всё же остался в выигрыше – моё юношеское увлечение театром свело меня с Иваном Платоновичем. А это счастье…»

Согласимся, не о всяком человеке, встретившемся нам на жизненном пути мы напишем нечто подобное.

Так вот: из переписки Чужого я хочу взять несколько отрывков, содержание которых невольно проецируется на события, сейчас происходящие на Украине. Пережившему немецкую оккупацию Советской Украины было что вспомнить, а нам теперь, слыша этот «голос издалека», из военного прошлого, есть с чем сравнить.

Вот как в письме от 1 июня 1944 года И.П. Чужой рассказывал своему бывшему ученику по театральной студии о первой встрече с немецкими оккупантами.

«Поехал я в другое место и по другому пути, а добрался до Остра в первых числах июня 41 года. Когда в сентябре через Остер прошёл фронт, я оказался в дачном доме с вылетевшими окнами, продырявленной крышей, с садом, изрытым окопами и щелями, без денег, без вещей, без дров и даже без картошки (…) Первые же вломившиеся на постой немцы забрали всё остававшееся из года в год в доме. Потянулись тяжёлые дни, и я не пропал только благодаря Анне Всеволодовне, знающей немецкий и французский языки и приехавшей сюда в последнюю минуту. Что делали немцы – Вы знаете, я мог бы рассказать кое-какие детали и случаи со мной, но об этом можно говорить только в более спокойной обстановке. (…) Зимой почти всё время лежал, спасаясь от холода, экономил энергию, а значит, и харчи. Летом, когда это позволяли обстоятельства, ловил рыбу, подкармливавшую нас. День проходил настороже – не придут ли, не схватят ли, – по ночам же у нас немцы людей не брали, и кто прожил благополучно день, мог спокойно провести и ночь. Читал киевскую газету с муками и стенаниями, надеясь найти что-нибудь об СССР. Очень редко удавалось, отравив себя лошадиными порциями зловонного пойла, найти строчку-две какой-нибудь брани или клеветы, из которой можно было бы сделать некоторые догадки и предположения о том, что делалось у Вас. Тут опять надо говорить, не уложишь всего в письме. Но вот пришло 21 сентября 43 года! (…)

Судя по первому периоду войны, я не верил, что освобождение придёт так скоро. Немцы ведь оставили ура-блицкриг и говорили о семилетней войне.

По письмам, пришедшим от людей, не воевавших и не живших под немцами, я видел, что они не поняли многого, не почувствовали и не додумали. От ленинградцев же, остававшихся там до конца 42 г., письма уже были совсем иные» (1.VI.44).

Теперешним жителям Украины, читателям сайтов и слушателям телевизионных передач, «отравленным лошадиными дозами зловонного пойла», придётся со временем приходить в себя, выздоравливать. Хотя, безусловно, далеко не все придут в разум, а, напротив, затаят в душе ненависть и злобу на поколения вперёд. Но русские, потерявшиеся и одурманенные – выздоровеют. В этом у нас, я полагаю, не должно быть сомнений.

Почему в этом уверен? Вновь фраза уже из другого письма гвардии капитану Виктору Некрасову: «Ведь всё пережитое Вами так огромно, что довоенными очами Вы уже не можете смотреть на жизнь и особенно на тыловую жизнь сегодняшнего дня». (27.II.45).

Вот и наше общество под влиянием происходящих событий непременно должно будет измениться. Потому что вернувшиеся с фронта, пережившие современный киевский национализм и нацизм не смогут смотреть «на тыловую жизнь» прежним взглядом.

Как, порой, о многом могут сказать всего несколько фраз свидетеля событий прошлого века – прочитанные теперь, в иную эпоху. Как поучительны они и предупредительны. И доказательны – всегда правде приходится отстаивать высшую справедливость жертвенно. Но без жертвы её, правды, и не существует.

 

24 апреля

В.В. Путин, приветствуя участников 12-й международной встречи по вопросам безопасности, вновь повторил: «Спецслужбы и правоохранительные службы России продолжают выяснять, изучать все детали этого подлого преступления (нападение в «Крокусе» – В.С.), выявляют его участников, включая заказчиков, спонсоров, организаторов. Никто из них не должен уйти от справедливого возмездия».

После атаки дрона ВСУ горят объекты топливно-энергетического комплекса в Смоленской области. Четыре беспилотника ПВО сбили в пригороде Воронежа.

 

25 апреля

Басманный суд Москвы заключил под стражу замминистра обороны Иванова. «Всё, что зарегистрировано на него и его жену, а также на бывших жён и пятерых детей, включая приёмных, всё это имущество уже арестовано столичным судом в целях обеспечительных мер в случае признания Иванова впоследствии виновным», – рассказали агентству ТАСС в правоохранительных органах. Заблокированы и все иные активы, банковские счета. Министр обороны С.К. Шойгу отстранил своего заместителя от занимаемой должности.

Штаб по расследованию преступлений ВСУ на Донбассе объявил данные на сегодняшний день. Судом вынесены приговоры в отношении 345 украинских боевиков, убивавших мирных жителей, виновных в жестоком к ним отношении. «Им назначены наказания в виде лишения свободы на длительные сроки с отбыванием в колонии строгого режима», – сообщили в Следственном Комитете РФ. 35 украинских военных, совершивших наиболее зверские преступления, приговорены к пожизненному лишению свободы.

В секторе Газа у больницы Насера в городе Хан-Юнис на юге анклава в нескольких массовых захоронениях обнаружены 332 тела мужчин, женщин и детей. Некоторые оказались в наручниках, что доказывает: израильтяне их казнили. Это уже второе подобное захоронение (Первое в марте вскрыто в больнице Аш-«Шифа». Там обнаружено 380 убитых после отступления армии Израиля – В.С.), устроенное Армией обороны Израиля (ЦАХАЛ). Всё стало достоянием общественности, когда 98-я дивизия после четырёхмесячного пребывания покинула населённый пункт. Руководитель агентства ООН по правам человека сказал, что он «в ужасе» от открывшихся фактов геноцида в Газе. По его словам, тела убитых «закопаны глубоко в землю и завалены мусором», «среди погибших предположительно были пожилые люди, женщины и раненые».

Вчера получил в типографии 87-й выпуск «Вертикали. XXI век». Вот и решил по этому поводу позвонить Г.А. Скотиной, сообщить. Галина Алексеевна моет окна к Пасхе. Настроение приподнятое, даже весёлое. Спрашиваю, как идёт чтение привезённого мною № 86.

– Да я уже прочитала. Ты чего так мало в нём написал?

В журнале 70 страниц моего дневника, 8 страниц моего перевода рассказа Душицы Миланович, да ещё 20 страниц впечатлений от прочитанных книг.

Поговорили накоротке ещё о чём-то, да и не стал больше мешать Скотиной заниматься хозяйственными делами. Лишь спросил на прощание о здоровье.

– Всё слава Богу, – последовал бодрый ответ.

В пришедшем письме огорчил А.Н. Гуляев. Прислав первоначальную вёрстку поэтической книжки А.А. Строкина «Собрату по перу», Александр Николаевич приписал: «Вёрстку стихов делаю последний раз». Для меня это полная неожиданность. Немного позже поговорю, выясню, в чём дело.

Вечером из заметок разных дней при чтении двухтомника переписки А.Н. Толстого составил вполне удачную статью – настолько актуальными и современными оказались выдержки из писем столетней давности Алексея Николаевича, которые я для себя выделил. Тут и про международные отношения между Западом и СССР, и про санкции, и про эмиграцию (теперь её называют «уехавшие») – в основном творческую, желающую поражения своей Родине, живущую на подачки со стороны врагов России. Ничего за сто лет не поменялось. Даже удивительно! Отправил текст на сайт «Дня литературы», с уведомлением, что обязательно его предложу и «Русской народной линии». Там мои отклики на прочитанное публикуют уже несколько лет подряд. Сейчас посчитал – прошло по этому разделу 28 публикаций.

Говорили по телефону со Строкиным. Анатолий Андреевич просит отправить два экземпляра 87-го выпуска в Ярославскую область – Центральную библиотеку города Ростова и в «Музей истории Петровска». Завтра сделаю.

Ну и сообщение от Мурада Саида из Махачкалы о «неожиданном подарке» – публикации его переводов с лезгинского стихов Сулеймана Стальского. Торжества в Дагестане пройдут 17-18 мая. Он там с кем-то говорил, чтобы меня (как издателя книг переводов классика лезгинской литературы) пригласили в Махачкалу для присутствия на этом событии. Вроде бы пообещали, но я в это мало верю. Не складывается у меня литературного общение с этим городом. Думаю, и 175-летие поэта пройдёт без моего участия.

 

26 апреля – 3 мая

Угрожающе низко упал пульс. Я от этого не чувствую никакого дискомфорта – обычное состояние. Но Ирина паникует – 33 слишком необычно. Потому второй раз за сутки вызывает скорую помощь, которая в итоге с включённой сиреной отвозит меня в 5-ю больницу. Там принимают, словно давно ждали. Возможно, и правда предварительно звонили из центрального пункта скорой помощи. Во всяком случае, проверка и оформление документов завершается скоро. После снятия электро-кардиограммы вновь уточняют об обмороках, головокружениях и прочих недомоганиях, обычно случающихся при подобных показателях работы сердца. Уверяю – чувствую себя, как обычно, когда пульс 60. Удивляются и почти не верят.

Санитарка в возрасте подвозит кресло на колёсиках, чтобы отвезти в реанимационное отделение. Мне совестно.

– Давайте, я сам пойду.

– Увидят, и меня за это накажут, – отвечает тоном, не терпящим возражения.

Приходится согласиться на такую транспортировку. Впрочем, везти недалеко, метров пятьдесят, реанимация на первом этаже.

Мной занимается врач – женщина средних лет, без всякой сентиментальности, но в её характере есть для меня что-то очень симпатичное. Про таких ещё говорят: «наш парень». Шутит к месту, в вопросах точна, в объяснении происходящего со мной немногословна и категорична. Санитарка запретила брать с собой вещи, так она, вышедшая покурить, увидела у Ирины мой рюкзак, взяла его и сама принесла к моей кровати. А это ноша нелёгкая – я запасся наперёд книгами для чтения. Один том писем Ф.М. Достоевского весом с хороший кирпич.

Выпил горсть таблеток. Постоянно меряют давление, и в итоге успокаиваются. Оно снизилось, пульс пришёл в норму. Вновь везут, уже на той кровати, на которой лежу, в операционную – лифт поднимает на второй этаж. Перебираюсь на операционный стол. Вокруг аппаратура, большие компьютерные экраны, направленный свет. В вену у запястья правой руки вводят зонд. Когда он достигает груди и движется к сердцу, я это чувствую. Неприятно понимать, что за грудиной находится что-то инородное и будто живое.

Исследование проводят двое: молодой доктор и девушка, которую он учит проводить подобные манипуляции, тренирует на мне. В душе я этому не противлюсь. Начинающему специалисту необходимо приобретать навыки для спасения людей. Пусть эта тренировка пройдёт на мне. Но вот всё заканчивается. Невероятно туго перевязывается запястье. Течёт кровь и сукровица. У девушки туго не получается, парень завершает дело.

– Всё у вас с сосудами хорошо, они чистые.

– Вы видели моё сердце?

– А как же, – отвечает доктор.

Возвращают в реанимацию. Тут же появляется «наш парень» и начинает задавать вопросы по всей истории моего здоровья. Удивляет, что доктору известно всё: к кому и по каким вопросам я обращался в течение последних лет десяти. Над этим феноменом ещё буду думать. Но вообще разговор с «нашим парнем» для меня приятен.

Реанимационное отделение разделено на женскую и мужскую половины. Последнее ещё на две довольно просторные зоны. Я во второй, у окна. Издалека (вернее всего, из женской половины) поздним вечером слышится запись Богослужения. Там есть, как понял по отдельным фразам санитарок, совсем тяжёлые пациентки. Санитарки им сочувствуют и на некоторое улучшение состояния отвечают: «Слава Болу!».

У нас в первой зоне лежит старик восьмидесяти лет (так он доложил санитарке), который чем-то недоволен и по этому поводу непрерывно разговаривает сам с собой. Негромко вслух – преимущественно матом, с редким использованием нормативных выражений. Ночью к нему подселили ещё одного бедолагу, которому, как и старику, спасая от инфаркта, в сосуды поставили стены.

У вновь поступившего спрашивают:

– Вы выпили?

– Молодёжь на работе соблазнила.

Я его не вижу, но по голосу ему между сорока и пятьюдесятью годами.

– И сколько?

– Пол литра.

Медсестра уходит. Старик хвастается:

– У меня все умерли: четыре шурина, два свояка. Были рукодельники, с образованием, есть орденоносцы – и никого не осталось. А я шаромыжник, без образования, только начальную школу окончил и всё живу.

Довольно смеётся. По всему видно, что человек этот себялюбив, потому непрерывно требует внимания к себе медперсонала, который спуску ему не даёт.

В моей зоне занята ещё одна кровать. У мужчины после операции выведен отвод для удаления мочи в висячий на кровати мешочек. Вчера он слышал мои ответы врачу на расспросы, кто я и чем занимаюсь (простая констатация, что пенсионер, врача не удовлетворила, и пришлось сознаться в председательстве Союза писателей и редакторстве в журнале), решил «слазить» в телефон и более подробно обо мне узнать. Когда после операционной меня ввозили в палату, я услышал музыку окончания видео одного из рассказов о Кольке. Перед сном сосед заговорил. Он успел узнать, что в Смоленске я получил литературную премию, и подумал, что и родом я из тех мест. Сосед тоже готовит рукопись «наподобие «Старухи Изергиль» Горького», есть листов тридцать (вернее всего страниц) о женщинах, которых знал. Невольно получилось, что и мне, отвечая на его вопрос, «как лучше и правильнее писать», пришлось рассказать о своих книгах, принципах работы над ними, и посоветовать начинающему автору (ему в пределах шестидесяти) составлять свой текст в виде писем, избегая специальной «художественности». И предупредил: «О женщинах писать трудно». Но если после больницы он придёт ко мне, постараюсь чем-то помочь.

27.04. Со мной всё не слава Богу. Только после обеда узнал, что операция назначена после четырёх часов вечера. А я было начал читать книгу А.Ф. Вельтмана «Сердце и Думка». Роману в четырёх частях автор дал уточняющий подзаголовок «Приключения». Хотя то, что написал Александр Фомич (понятно по первым десяткам страниц) мало похоже на приключенческие европейские романы девятнадцатого века, времени, когда много работал и Вельтман в русской литературе. Н.А. Некрасов в1851 году назвал имя автора «Сердца и Думки» среди «лучших наших писателей и романистов». Взял этот факт из предисловия к книге В.А. Кошелева и А.В. Чернова.

Александр Фомич напечатал роман в 1838 году, и с тех пор это произведение ни разу не переиздавалось. Лишь «Советская Россия» в 1986 году сразу двухсоттысячным тиражом решила вновь представить книгу читателям. Так вот – роман не просто о приключениях, а с определённым социальным взглядом, обличением пороков через действия и интриги нечистой силы по прозвищу Нелёгкий, который «мутит» благородное общество небольшого городка на Днепре невдалеке от Киева. В этом отношении произведение Вельтмана мне даже кажется неким предвестником «Мастера и Маргариты» М.А. Булгакова. Впрочем, роман ещё надо дочитать.

Продолжу, почему со мной всё «не слава Богу». Повезли знакомым маршрутом в операционный блок, уже в другую его часть. Вкатывают, передают персоналу. Извне санитарки в него не входят – соблюдается особая стерильность. Какое-то время лежу «лишним предметом» – персонал занят другими работами: переходит с места на место, переговариваются. Должный проводить операцию врач спрашивает: «Сегодня ничего не ели и не пили?»

– Пил и обедал.

Хирург разъярился:

– Откладываем операцию на завтра. Позвоните в отделение, везите его в палату.

Тут заминка. Нужно вызывать медсестёр. За это время выясняется, что у каких-то материалов или прибора уже нарушена упаковка, герметичность. Для исправления ситуации потребуются дополнительные финансовые затраты. Тогда врач всё-таки решает оперировать. Совсем уже пожилая его коллега строго предупреждает: «Под вашу ответственность», но мужчина на эту реплику не обращает внимания. Он здесь, в этом пространстве царь и бог.

Я всё это слушаю, вновь лёжа на узком операционном столе. От меня ничего не зависит. Да и окружающие, похоже, воспринимают лежащее в центре тело как некий неодушевлённый предмет. Хирург берётся за меня, наклоняется. Сквозь марлевую повязку на его лице до меня доносится запах недавно выкуренной сигареты. Возможно, этот запах сохраняют в себе его чёрные и довольно густые усы.

И тут новое возмущение. Меня не приготовили к операции, не сделали эпиляцию на левой стороне груди. Врач раздражённо выговаривает, но ему никто не отвечает – впечатление, что все к подобному привыкли. Он сам начинает выстригать и сбривать волоски с моей кожи. Бритва сухо, с потрескиванием карябает грудь, скребёт её, врач салфеткой промокает выступившую кровь.

После местной анестезии делается разрез на груди, начинается операция. Длится она долго. Стандартных полтора часа не хватает, всё, что связано со мной, разве может быть стандартным. Лежу, откинув в сторону правую руку, голова повёрнута туда же. Надо мной пространству тесно от нависшей всевозможной аппаратуры. Чувствую, как много усталости и раздражения вокруг моего ложа. Вижу только белый халат ассистентки, но слышу всё.

Вновь что-то чужеродное внутри меня пробивается к сердцу. Напряжён, устал от внезапных болевых ощущений, от ощущения этого чужеродного в верхней части груди у самого горла. В мою грудь давят, толкают, что-то вводят и вытаскивают. Слышу и с тоской понимаю – операция идёт не совсем по плану, какое-то действие у хирурга не получается. Затребованы дополнительные расходные материалы. Я и сам уже дико устал.

И тут, словно кто-то чётко, ясно, разборчиво в моей голове мне приказал: «Молись!». Начал читать Иисусову молитву, «Богородице Дево радуйся…», «Отче наш…», обратился к святителю Луке (его маленькая иконка от его мощей всегда в моём паспорте)…

Ещё минуло время. Все устали. Ассистентка жалуется – болит голова.

– Отчего? – спрашивает занимающийся мною хирург.

– Это слишком – две операции подряд.

– У меня операции две недели без выходных. Так тоже нельзя.

В какой-то момент с облегчением осознаю – зашивают. Нити тянет грубо, жёстко, так, как хороший сапожник пришивает к сапогу или валенку подошву. Иначе, конечно, нельзя, рану не затянешь. Но и тут не всё так просто. В очередной раз промокая кровь на груди, врач с раздражением шепчет: «Да откуда она сочится?» и негромко в очередной раз матерится.

Подобно он матерился и до этого во время операции, когда раздражался на что-то неполучающееся. Произносилось как бы для себя, однако…

Ещё когда меня только уложили на стол, он, укрывая стерильной простынью со специальным вырезом для участка тела, где будет проходить операция, откинул небрежно крестик мне на лицо.

– Цепь мы уберём сюда.

Я подумал: православный человек никогда бы так не сказал. Он бы объяснил: «Крестик положим сюда» или «цепочку с крестиком оставим здесь» – обратился бы с крестом, как со святыней, а не как с украшением на груди.

Но вот всё кончено. Ассистентка бросает в ёмкость на полу использованные инструменты, снимает перчатки. Хирург завершает операцию. Спрашивает, как себя чувствую.

– Хорошо. Только что-то мешает глотать, словно колет горло.

– Это пройдёт.

По длинным коридорам, через три больничных корпуса, на каталке, с вещами, взятыми в реанимации и теперь лежащими на ногах, меня везут в палату на пятом этаже старого корпуса, невдалеке от реанимации, в которой почти четыре года назад я перемогал ковидный вирус.

Переполз через кровать. До утра предстояло лежать только на спине. Не радостная перспектива, но таковы условия заживления потревоженного тела. На груди холод и груз. Холод держится час, груз ещё два. Но о часе санитарки забывают, он лежит на мне два часа, до тех пор, пока сам не начинаю выяснять время. Только после этого сосед напоминает девушке (замученной обслуживанием больных, приветливой, порывистой, хрупкой, в круглых очках, говорящей немного через «о», студентке пятого курса медицинского института) про меня, и она предлагает ему самому убрать с моей груди ледяной брусок. Груз ещё час остаётся на месте.

Почти бессонная ночь с редкими провалами сознания в иное пространство.

28.04. С палатой повезло. С соседями тоже. Вообще в больнице люди друг другу становятся ближе, услужливее, сочувственнее.

После обеда уже прохаживаюсь по коридору, отвечаю на звонки. Вечером довольно продолжительный разговор с Я.В. Кауровым. Ярослав Валерьевич подробно объяснил, что со мной произошло: причины, следствия, последствия. Я слышал – он и в реанимацию звонил, всё выяснял и контролировал. Посетовал мне, что сразу не известил его. Но контроль за сложившейся ситуацией уже взял на себя А.В. Мюрисеп, потому и постеснялся тревожить вновь Ярослава. Кауров однозначно объяснил – операции было не избежать, никакие таблетки в этой ситуации не помогли бы.

Далее говорили о его романе. Всё время хожу по коридору отделения мимо полочки с бумажными иконками (их много – оставлены больными) и небольшим карманным и довольно потрёпанным молитвословом.

29.04. Во время прошлой четырёхлетней болезни у меня почернел серебряный крестик и на серебряной цепи появились чёрные гальванические пятна. Никакой последующий способ очистки металла их не убрал, с ними не справился. И лишь потом, со временем, чернота исчезла сама по себе. Теперь всё повторилось. На цепочке потемнения не столь яркие, но крест с правой стороны и внизу (ноги по пояс и рука Христа до головы – лик остался светел) совершенно чёрен.

Ирина передала новость – задержан в Донецке, во время передачи гуманитарной помощи от Нижнего Новгорода властям ДНР председатель Городской Думы Нижнего Новгорода О.В. Лавричев. Претензии экономические, Олег Вениаминович уже доставлен в родной город.

30.04. Ходил (и не в первый раз) по коридорам и лестницам корпусов больницы. Строго по совету ведущей нашу палату врача. С первого раза в среднем корпусе у поворота на столике у окна заприметил стопки книг. Сегодня подошёл к нему, перебрал выложенное. Нашёл том Валентина Катаева, в который включено три книги писателя: «Святой колодец», «Алмазный мой венец», «Уже написан Вертер». Забрал читать. Роман Вельтмана закончил ещё вчера.

Звонил о. Владимир Чугунов. Когда мне делали операцию, батюшка читал акафист Пресвятой Богородице (Ирина, Таня, Наташа читали Канон Пречистой). Не от Неё ли пришло требование ко мне о собственной молитве?

Говорили о литературных заботах. Попросил, чтобы о. Владимир сам сделал подстрочник присланных рассказов Душицы. По объёму эти тексты невелики, будет время – переведу не затягивая.

Позвонившему Е.И. Юсову предложил подготовить листы с графикой для публикации в «Вертикали». Евгений обещал привезти, когда я выпишусь из больницы.

А за окном все деревья стоят в зелени. Один только высокий тополь сопротивляется, словно знает нечто такое, чего другие не знают, потому и не торопится распускать листья.

В нашем коридоре, в углу у окна, где выход из отделения и тамбур перед лифтом, стоит удобный диванчик, на котором, облокотясь спиной о мягкую спинку, хорошо читать. Тут и свет из окна щедрый, особенно когда солнце заходит (в палате в это время уже несколько сумрачно), и яркий свет от квадрата лампы дневного света на потолке (поздними вечерами).

Вот и сегодня сижу с книгой В.П. Катаева. Увлёкся. Слышу обращение:

– Извините. Так приятно видеть человека, читающего книгу.

Поднимаю глаза. (Признаться, во всём отделении я такой один.) На диванчик подсаживается мужчина возрастом к семидесяти годам – так мне кажется. Или даже более того. В наружности есть что-то южное, азиатское. Или это чёрные усы дают повод так о нём подумать. На груди, в прорези спортивной кофты, поблёскивает крестик под золото на жёлтой цепочке.

– Сейчас все вокруг уткнулись в телефоны. Но ведь книга – совсем другое. Никакое электронное подобие её не заменит. Я пробовал читать в планшете, там даже есть имитация пролистывания страниц. Нет – мертво. Нет подлинного ощущения чтения.

– В чтении планшета есть что-то искусственное, фальшивое. Работа же с книгой совсем иное, – продолжаю я тему, поднятую соседом. – Это как если взять не отбивную из сочного, ароматного, вкусного мяса, а некую имитацию на неё, приготовленную из сои, напичканную ароматизаторами, усилителями вкуса и тому подобными заменителями натурального природного продукта.

Запоздало вечером позвонил А.В. Мюрисеп. В театре идёт «Продавец дождя». Во втором акте Александр Васильевич не задействован – ждёт выхода на общий поклон при завершении спектакля. Мюрисеп напомнил, что сегодня година Г.С. Демурова. Портрет Георгия Сергеевича, выполненный Е.И. Юсовым и оформленный в бутафорском цехе театра, вечером за поминальным обедом в кафе передали семье.

Нужно сообщить об этом Евгению Ивановичу. Портрет Кайнова останется у директора. Портрет Вихрова Александр Васильевич оформит сам и передаст в местное отделение Союза театральных деятелей России.

1.05. Звонок от А.А. Строкина. Он шлёт в мой адрес письма с правкой по своей книге, а я не отвечаю. Анатолий Андреевич на летний сезон собрался ехать в свой загородный уголок в Ярославской области. Узнав, что я в больнице, искренне расстроился.

– Я как чувствовал вас все эти дни. Храни вас Господь. Поживите хоть немного более спокойно, как в замедленной съёмке. Потом наверстаете.

– Да мне кажется, что я вроде бы не устаю. Наоборот, слишком много лени в моей жизни, попусту потраченного времени.

После «Святого колодца» прочитал «Уже написан Вертер». В то время (публикация в «Новом мире» № 7, 1980 год) подобную книгу написать и опубликовать мог только смелый писатель. Вся жестокость гражданской войны в ней, как в капле воды, отражена. И ЧК – это не «люди с чистой совестью», а идейные борцы за идеалы революции, беспощадные как к врагам, так и к сомневающимся. Удивительно, как задолго до перестройки подобное могло выйти из печати. Наверняка пришлось публикацию пробивать сквозь цензурные и идеологические препоны. Хотя в ней нет обличения. В ней отражение естественного состояния сложного и жестокого периода, когда если победят, то или одни, или другие. Иного не дано.

«Когда написан Вертер» доказывает – честный писатель в любых условиях создаёт честные книги. Вся литературная пена, всплывшая на поверхность общественной жизни в перестройку, утверждавшая, что ей затыкали рты, на самом деле выявила трусов и приспособленцев. Потому её представители и не оставили после себя ничего стоящего. (Позже в интернете из текста Сергея Шаргунова узнал: В.П. Катаев сократил – вынужден был сократить – первоначальный вариант книги с восьми авторских листов до трёх.)

15 марта 2024 года исполнилось 100 лет писателю Ю.В. Бондареву. В связи с этим пришла мне такая мысль. Файлы диктофонных записей бесед с Юрием Васильевичем оформить копиями дарственных записей мне на книгах, совместными фотографиями и опубликовать их в интернете. Тут стоит хорошо всё взвесить и серьёзно обдумать.

2.05. Перечитываю не отрываясь «Алмазный мой венец». Как же много чего я не понял в молодости при первом знакомстве с этой книгой. И стиль мне показался сложным, трудным для восприятия. Теперь же совсем другое дело. От «Алмазного венца» не оторваться. Даже то, что врач перенесла мою выписку из больницы на день, меня не расстроило. Постараюсь успеть дочитать произведение Валентина Петровича до конца.

Свет в коридоре отделения выключают в девять часов вечера. К этому сроку большинство больных уже спит. Я сижу на облюбованном диванчике. Дежурная медсестра предлагает уйти в палату. Но там спят мои соседи. Жалуюсь, что в это время уснуть не смогу, но что делать, соглашаюсь уйти в палату. Тогда женщина советует читать в пустующей палате. Я отказываюсь – не хочу доставлять доброму человеку лишних хлопот, но медсестра настаивает, сама открывает дверь в пустующую комнату, включает яркий свет. Усаживаюсь и ещё до половины одиннадцатого читаю. В том числе и вот это:

«Только что, более чем с двухлетним опозданием, у нас окончательно установилась советская власть, и мы оказались в магнитном поле победившей революции, так решительно изменившей всю нашу жизнь.

Впервые мы почувствовали себя освобождёнными от всех тягот и предрассудков старого мира, от обязательств семейных, религиозных, даже моральных; мы опьянели от воздуха свободы: только права и никаких обязанностей. Мы не капиталисты, не помещики, не фабриканты, не кулаки. Мы дети мелких служащих, учителей, акцизных чиновников, ремесленников.

Мы – разночинцы.

Нам нечего терять, даже цепей, которых у нас тоже не было.

Революция открыла для нас неограниченные возможности.

Может быть, мы излишне идеализировали революцию, не понимая, что и революция накладывает на человека обязательства, а полная, химически чистая свобода настанет в мире ещё не так-то скоро, лишь после того, когда на земном шаре разрушится последнее государство и «все народы, распри позабыв, в единую семью соединятся.

Но тогда нам казалось, что мы уже шагнули в этот отдалённый мир всеобщего счастья».

3.05. Первый раз обход делает завотделением. С ним все наши врачи. Это тот самый хирург с усами, который делал мне операцию. На его шее виден шнурок. Вернее всего, гайтан для ношения крестика. Поторопился я с выводом относительно его неправославности?

В завершение моего пребывания в больнице (сегодня выписываюсь) вновь подумал о том, что меня насторожило в первый день, когда попал в реанимационное отделение. Все наши медицинские данные, всё о нашем здоровье, вся наша медицинская история полностью сконцентрирована на каком-то едином электронном ресурсе, «доступном только для врачей», а значит, для любого, кто поставит перед собой цель всё узнать о здоровье другого человека. В современном мире человек становится обнажённым настолько, что им можно манипулировать, как угодно, делать с ним, что захочется. Для него нет сокрытого убежища, где бы он мог быть только сам с собой. Он беззащитен перед любым недоброжелательным или непорядочным, злым, нечестным субъектом. И всё это подаётся, как благо для него же, как удобство для врачей.

От всеобщего ока не скрыться – нет закрытых тем. Зная о здоровье человека, о его «болевых точках», на него можно легко воздействовать, даже физически устранить, замаскировав его смерть под нечто безобидное. Страшно представить, до чего в итоге вся эта цифровизация дойдёт. Ведь в  общественное сознание непрерывно продолжается «вдалбливание» мысли «о непременном переустройстве страны в цифровое государство». Какие существуют слабые точки у цифровой системы – прекрасно демонстрирует шквал воровства у населения его денег через банковские карты и прочие мобильные ресурсы. Общество же всё больше и больше, безогляднее и безогляднее отдаёт себя, своё будущее и будущее своих детей бездушной цифре.