Сергей ОВЧИННИКОВ. РАДОСЛАВА. Журнал «Вертикаль. ХХI век» № 101, 2026 г.

 

 

 

Сергей Михайлович Овчинников. Родился в 1963 году в городе Щёкино Тульской области, окончил Рязанский медицинский институт. Автор нескольких книг прозы и публицистики, издатель и редактор литературного альманаха "Тула". Постоянный автор журнала «Вертикаль. ХХI век». Живёт в г. Щёкино Тульской области,

 

 

РАДОСЛАВА

 

                                                        Какой высокий день! Листва опала,

                                                  И солнце в тонком неводе теней.

                                                  Уже заметно холоднее стало.

                                                  Да, да, заметно стало холодней.

                                                  Яснее мысли. И сердца просторней.

                                                  Так не бывает летом никогда.

                                                  Над человеческою разговорней,

                                                  Как над пространством, только провода.

                                                  Да, только провода – две нитки света,

                                                  Летящие неведомо куда

                                                  И так же оборвавшиеся где-то,

                                                  Как мы с тобой, без тени, без следа.

                                                                       (Любовь Ваганова, Тула)

 

Шел четвертый год той странной и страшной войны, которую римский папа Франциск считал началом Третьей мировой.

Осенью Прохор отправился в горы на обычную для него литературную сессию. В этот раз он прилетел не в Крым, а в Адлер – навестил живущих там родственников, забрал у них одну из машин, в довоенные времена недорого купленную возле порта в Новороссийске и покатил вниз, к морю. Сестра Прохора и его шурин в самом начале СВО приобрели в поселке выше аэропорта небольшой участок земли, начали строиться. В то время многие люди северной и центральной России переезжали на Кавказ, в Краснодар, Анапу, воплощая свою прежде несбыточную мечту – жить на курорте.

Родственники Прохора находились в молчаливом лагере «антивойны». Многие люди в России не принимали СВО, видели в украинцах своих славянских братьев, говорили, что у нас «и своей земли достаточно». В начале ХХI века российское общество в очередной раз разделилось, уже не по имущественному признаку и не по отношению к советскому прошлому. Возникла новая линия разлома – война. Некоторые мужчины, с семьями или без, уезжали за границу, чтобы пересидеть там смутное время. А другие сражались – тяжко, жестоко, кроваво. Нечто похожее происходило на Украине. Логика поступков воюющих мужчин подразумевала большие смыслы и сильные эмоции, связанные с воинским долгом, служением родине…

Стараясь заглушить сомнения, Прохор уже в первые дни войны порвал свой загранпаспорт, чтобы не вести «гламурный» образ жизни, когда другие воюют. Он посылал землякам-солдатам продукты, медикаменты, ездил в только что освобожденный, заминированный Мариуполь… Но берега Черного моря он всё же оставил в списке своих перемещений, не находя тут признаков предательства.

В горах у моря ему хорошо писалось. Устав от домашней суеты, он поселялся на несколько дней в какой-нибудь приморской глухомани, чтобы заняться литературой. В этот раз приманкой для него послужила старая византийская крепость, ныне разрушенная, и сплошь заросшая плющом, акацией, фиговыми деревьями. Уже несколько лет Прохор неутомимо писал о Византии, перед войной успев побывать в её городах. Константинополь, Смирна, Антиохия в Турции, Фессалоники в Греции, Александрия в Египте, Мангуп, Херсонес, Сугдея, Качи-Кальон, Челтер-Мармара в Крыму не давали ему покоя. Всё думалось: как и почему погибла огромная православная империя? Не повторяет ли сейчас Россия путь Византии? Главной причиной падения Российской империи в 1917-м году ему виделось предательство, и в новом времени ему важно было не стать предателем самому.

 

В пасмурные дни Прохор обычно сидел в номере за компьютером и стучал по клавиатуре, размышляя о Манцикерте, Константинополе, княжестве Феодоро... Если же выглядывало солнце, он торопился к морю. В багажнике машины у него лежали гидрокостюм и небольшое ружье для подводной охоты. Добыв несколько сардин, барабулек, бычков и пару десятков крупных мидий, он посыпал их специями, чесноком, луком, жарил на пляжном мангале, сдабривая трапезу вином и фруктами, купленными у местных торговцев. В этот раз Прохор поселился в эллинге у моря, мангал находился перед входом в гостевой дом, украшенным рыбачьей сетью, глиняной амфорой, декоративным якорем… Красота нужна была Прохору для работы – красота морских закатов и восходов, красота женщин, детей, собак, ящериц, деревьев, цветов. После обеда Прохор отправлялся в крепость по взбирающейся в гору зеленой улице с нагретым солнцем асфальтом, или шагал в ущелье, пробитое местной речушкой за прошедшие тысячи лет. Достопримечательностями здесь считались монолитный дольмен размером с небольшой дом, сероводородный источник у его подножия и скалистый грот с протекающим через него ручьем.

У дольмена днем собиралась разношерстная братия, рассуждающая о ведической цивилизации, якобы оставившей нам дольмены, о мистических способах познания, о Гиперборее, Шамбале, тайнах Атлантиды. Прохор временами задерживался возле этой беспокойной компании, слушал про пирамиды Египта, пещеры Тибета, иногда подавал и свой голос, желая поспорить.

– Именно с приходом ариев в Индию там началось строительство дольменов! – кричал в этот раз один из местных язычников, похожий на артиста Папанова. – Особенно много дольменов в индийской местности Стрижайя. И не случайно именно там живут индийские амазонки. Племя Минаро матриархально. Вот и у наших женщин часто встречается полиандрия! Молодая красивая женщина часто имеет несколько гражданских мужей. Женщины племени Минаро – настоящие амазонки. Лихие наездницы, меткие лучницы. И при этом все они красотки европейской внешности, носители генотипа Р1а. И наши женщины тоже коня на скаку остановят, в горящую избу войдут! В русских семьях часто матриархат. Одни и те же предки. Вот и на Кавказе много потомков ариев…

– Тут целая коллекция генотипов, – подавал голос Прохор. – Самая разнообразная на всей Земле. Грузины, армяне, азербайджанцы, евреи, абхазы, татары… А ещё аварцы, хазары, кумыки, сваны, и адыги, бацбийцы, удины, андийцы, агулы, цахуры… Несколько десятков народностей со своей историей. А потомки ариев – вы имеете в виду алан, осетин? Или говорите о скифах, сарматах, роксаланах? Но это были смешанные народы, так утверждает Клесов, а ему лучше знать с его ДНК-генеалогией…

– Клесов ведет отсчет истории ариев от носителей Р1а и Р1б, живших в Сибири примерно 20 000 лет назад! – громыхал «Папанов», поддерживаемый гулом, исходящим от единомышленников. – А надо заглянуть дальше. Согласно индийским ведам исход ариев с северной прародины произошел более чем 20 000 лет назад. На севере Евразии тогда лежали в море огромные острова с относительно теплым климатом. Страбон в своей «Географии» один из островов называет Туле. Другой остров – Великий… В сегодняшней Арктике тогда был совсем другой климат! Геологоразведочные работы в Северном море, проведенные недавно «Бритиш петролиум» и «Газпромом», обнаружили на дне остатки тропической растительности и коралловых рифов. Совсем недавно, по историческим меркам, остров Врангеля был свободен от льда, там жили не только люди, но и мамонты. Их местная карликовая разновидность погибла всего 3700 лет назад, это подтверждают биологи!

– А почему северные земли ушли под воду? Из-за таяния ледников? – включил диктофон Прохор.

– Сработал механизм дрейфа полюсов, – убежденно воскликнул «Папанов». – Это происходит постоянно, магнитные полюса и сейчас дрейфуют. Но 12 900 лет назад, после удара небесным телом из космоса, то ли кора Земли проскользнула относительно жидкого ядра планеты, то ли ещё что, но Земля получила новые географические полюса. Планета затем слегка изменила свою форму – из-за вращения она растягивалась к экватору и уплощалась в районе новых полюсов. Сформировалась новая карта течений и ветров – европейские, канадские, гренландские ледники, удалившись от полюса, начали таять, и северные земли ушли под воду, в том числе горные хребты Ломоносова, Менделеева, Геккеля, Доггер-банка возле Британии... Остались на поверхности самые высокие места – Кольский полуостров, Новая земля, Шпицберген, остров Врангеля…

– Да, да, – кивал Прохор. – В словах ваших что-то есть. И потому на Кольском полуострове огромное количество мегалитов? Исследовать их ездили Гумилев, Барченко, десятки других ученых. Но их находки до сих пор замалчивают!

Прохор достал ещё и блокнот, чтобы записывать свои мысли. «Папанов» не останавливался, увидев интерес к своим словам:

– Ещё французский аббат Жан Бальи в переписке с Вольтером утверждал, что вся современная цивилизация, история и многие знания идут из Арктиды, Гипербореи, которая существовала до планетарной катастрофы наряду с Атлантидой, – блистал знаниями «Папанов». – Гиперборейцы поднимались в воздух на своих летательных аппаратах, их «виманы» описаны в индийском эпосе. Космическая катастрофа, ставшая прообразом Потопа, уничтожила эти цивилизации. Немногие уцелевшие в горах люди Гипербореи после сдвигались к югу вдоль Уральского хребта, поселяясь с той и другой его стороны. Постепенно климат в Сибири становился все жестче, 4 500 лет назад в приуральских землях и на северных островах сделалось непереносимо холодно. Тогда и вымерли последние мамонты острова Врангеля, а многие люди – арии «страны городов», – сдвинулись дальше на юг. От Аркаима – в Иран, Индию, Аравию... Язык гипербореев стал ведическим санскритом...

 

Утром, хорошо выспавшись и поработав за своим ноутбуком, Прохор отправился в монастырь, расположенный на стоящей неподалеку горе среди сосен и вязов. Перейдя железную дорогу, он стал подниматься вдоль каменной слоистой стены по щебенистой дороге. Море открывалось внизу на многие километры, яркий солнечный свет пронизывал кроны сосен. Впереди Прохора к монастырю шагала, чуть прихрамывая, молодая женщина в камуфляже и потертых берцах. Из-под ее кепки выбивались светлые волосы, на руках были тактические перчатки, открывающие пальцы для работы с оружием… «Русская амазонка, – подумал Прохор. – Только что говорили о них, и вот, пожалуйста! Наши мысли материализуются!»

Думая о женщинах на войне Прохор замедлил шаг. Он гостил в Киеве у дяди, когда начинались события второго майдана и донбасского сопротивления. На Крещатике и улице Грушевского в Киеве мужчины строили баррикады, горели автомобильные шины и мусорные баки, над всем этим висел черный, жирный, масляный дым. Выла февральская метель, на продуваемой ледяным ветром улице громоздилось множество темных шатров и палаток. Их было пугающе много – большие западные деньги маячили за ними. Сотни больших палаток, десятки железных бочек с углем, возле которых грелись украинские парни, девушки. Еще не началась стрельба, но уже слышны были необычные звуки – хлопки взрывпакетов, удары металла о металл.

Иногда рядом с палатками появлялись бойцы «Беркута», они легко захватывали лагерь молодежи, но вскоре уходили – к ним поступал приказ не трогать боевиков. Запах предательства был так же явственен там, как запах горящих шин. В палатках протестующих были и женщины. Даже двоюродная сестра Прохора иногда приходила сюда. С ним она старалась не общаться. Вначале Прохор думал, что хлопками взрывпакетов и горящими шинами все и ограничится, пытался спорить с молодыми украинцами. Говорил, что революция «всегда пожирает своих детей», украинцам невыгодно ссориться с Россией, лучше сидеть на двух стульях, получая преференции с той и другой стороны, ведь «ласковый теленок двух маток сосет». Но украинская молодежь была опьянена свободой и вседозволенностью.

– Давай дядя, шуруй отсюда, пока жив! – кричали ему боевики. – Москаляку на гиляку!

На украинских парубков действовали ещё и вещества, которые подмешивали в уличный чай, раздаваемый любому желающему. Прохор тоже испытывал в Киеве необычайную возбужденность, а дома его настиг «отходняк», особенно когда он увидел первые жертвы этой трагедии...

 

В монастырскую церковь девушка в камуфляже так и не вошла. Любопытный Прохор на минуту выглянул из храма, пока монахи причащались. Амазонка сидела в беседке с одним из трудников подворья. Они были явно чем-то взволнованы. Женщина тихо плакала, мужчина целовал ей руки. Здесь происходила какая-то человеческая трагедия, одна из многих тысяч за последнее время. Когда церковная служба закончилась, людей в беседке уже не было.

К обеду солнце по-летнему разогрело воздух, Прохор отправился на пляж. Взял напрокат шезлонг, пристроил компьютер на раскладной столик, всегда возимый с собой в багажнике, принялся стучать по клавиатуре, накрыв голову и экран полотенцем, чтобы не отсвечивало.  Когда же он сбросил попону, рядом с ним на камнях сидела та самая амазонка: темные очки, белый купальник, светлая кожа, левая нога изрезана свежими шрамами.

– Помолиться приехали? – спросил у неё Прохор, показывая взглядом на Монастырскую горку.

– Я не по этой части, – сказала женщина, покачав головой. – Сейчас надо сражаться, а не молиться! Молитвами ничего не изменишь. Вы, вообще-то, кто такой?

– Человек. На жизнь зарабатываю медициной, в остальное время занимаюсь литературой. Невозможно жить одним телом... Не так ли?

Она помолчала секунду, затем спросила:

– Так вы мой коллега? У меня позывной – «Буковка»! А коньяка у вас не найдется? Мне нужно всего три глотка. Врач назначила мне таблетки, но я не хочу... Соскочить после будет трудно.

– Коньяк предпочитаете российский, армянский, дагестанский? – спросил Прохор, чувствуя, что пространство вокруг него начинает искриться от напряжения. Он знал, случайностей в жизни не бывает, эта встреча им обоим окажется для чего-то нужна.

– Любой! – женщина усмехнулась. – Не берите дорогой, я к этому не привыкла. За ленточкой мы употребляем энергетики в диких количествах. Алкоголь там сейчас не приветствуют.

– Я скоро вернусь, не уходите, – сказал Прохор, поднимаясь на ноги. Он знал – в поселке неподалеку есть продуктовый магазин. Прохор купил там коньяк, сыр, фрукты, на обратном пути прихватил из будки с надписью «Прокат» второй шезлонг. Поставив его рядом со своим, налил в стаканчики коньяк себе и амазонке.

 

Спустя час он знал о ней многое. Её звали Радослава. Наверное, это ее писательский псевдоним или фронтовой позывной, он так и не понял. Она выросла в приволжском городке возле большой воинской части. Родители ею занимались мало, большую часть времени проводила на улице, и вот там повезло с друзьями. Радослава росла «мальчишницей», часто играла в войну. Из-за этого поступила после школы в авиационный институт, на всякий случай подала документы и на филологический. Друзья-мальчишки вскоре ушли в армию, авиационный институт она бросила, решила стать филологом. Ее дворовые друзья, отслужив срочную, отправились на Северный Кавказ по контракту. Приезжая в отпуск, много рассказывали о войне и Радослава, окончив институт, стала военным журналистом – не захотела работать школьной учительницей. Одна из первых её командировок была в Южную Осетию. Там началась война, чуть позже названная «пятидневной». Радослава угодила под грузинские «Грады», ее спас прапор-десантник, заставивший бежать от дороги, по которой они ехали, прикрывавший ее своим «броником». А все её друзья погибли. Один, самый младший, лопоухий срочник – на границе, двое других, контрактников – на кавказской войне. И Радослава решила, ей надо рассказать о своих друзьях, иначе они исчезнут бесследно. А если она напишет – друзья останутся живыми, хотя бы на страницах ее книги. Это всё, что могла для них сделать. И написала книгу, Радославу заметили, она стала ездить на совещания молодых писателей, занималась в мастерской Захара Прилепина, продолжая писать о своих героях.

Один из них вырос в многодетной семье, родители умерли, все братья и сестры рассыпались по детдомам, и у него появилась мечта – собрать всех родных под крышей большого деревенского дома, чтобы жить вместе, заботиться друг о друге. Этот парень и на Кавказ пошел служить для того, чтобы заработать на дом. Был там тяжело ранен, долго болел, строил дом, но так и не успел пожить в нем, умер в двадцать два года от последствий ранения.

Когда началась украинская война, Радослава не смогла отсиживаться в тылу. Сначала ездила на Донбасс как волонтер, однажды привезла купленный на собранные деньги небольшой дрон, «мавик». И оказалось, мальчишки на фронте не умеют с ним обращаться! А она умела, профессиональный фотограф, стала учить их, и война затянула её...

– Сколько собираетесь пробыть здесь? – спросил Прохор.

– Мне надо ехать. Дома два сына, тут мне делать нечего! Игорь, – она посмотрела на Монастырскую горку, – не собирается возвращаться!

– Он вам кто?

– Первый муж. От него у меня старший. Я подумала – вдруг он согласится вернуться, сын очень скучает.

– Если задержитесь на день, я устрою вам большую экскурсию. Вам надо отвлечься от войны...

– Я подумаю, – сказала она. – Вы в каком номере остановились?

 

Она постучала к нему ночью.

– Что такое? – не понял Прохор, открывая дверь.

– Я задыхаюсь, меня вырвало! Таблетки вместе с алкоголем – это что-то!

– Садитесь сюда! Сейчас измерю давление! – Прохор всегда возил с собой аптечку, тонометр, он был зарегистрирован в авиакомпании как врач, ему делали скидку на билеты.

Радослава приняла таблетку, снижающую давление, Прохор усадил её на стул, накрыв плечи покрывалом с кровати, а сам устроился рядом так, чтобы можно было держать ее за руку. Он понял, спать ему сегодня не придется.

– Я поговорю немного? – спросила Радислава, задыхаясь уже меньше. – Меня успокаивает звук собственного голоса. Наверное, это значит, что я еще живая.

– Попытки суицида у вас были?

– Давно, после одного случая. Жили мы тогда втроем – я, мой сын и любимый мужчина. У меня лопнул аппендицит, я сразу не поняла насколько все серьезно. Начался перитонит, а мужчина спокойно лег спать, привык, что все проблемы решаю я сама. «Скорую» вызвал мой сын, ему тогда было лет восемь, но он догадался, как это сделать. Меня увезли, прооперировали. После наркоза я проснулась в пять утра от того, что за окнами палаты пел соловей. Нужно было как-то жить дальше, и я заплакала. Не слезами даже, душой. Плакала три дня, потому что за эти дни самый близкий мужчина ни разу не позвонил мне, чтобы хотя бы узнать – жива ли я. С тех пор я перестала бояться смерти, радоваться жизни и привязываться к людям. Кроме детей у меня теперь нет близких.

– А Игорь?

– Он как-то сказал мне, что не вывозит этой нынешней жизни. Он добрый и мягкий, воцерковился, пошел в монастырь трудником. Я едва нашла его здесь.

– Думали, он вернется?

– Привезла подарки от сына. Сказала, что простила его. У него ведь был еще один брак. И у меня  после Игоря была ещё одна любовь – там, за ленточкой. Я сначала была волонтером – привозила продукты, лекарства. Потом собрали деньги на «птичку». В том отделении, куда я ездила, не было ни одной «птицы» и ребята рисковали собой, когда можно было рискнуть «мавиком». И мне пришлось учить ребят управлять им. Когда приехала через месяц – оказалось, что все, кого я учила, погибли, мне пришлось учить новых. И там встретила мальчишку, на пятнадцать лет моложе себя, который влюбился в меня! Никто не любил меня так, как он! Месяц назад он погиб под Александроградом. Это на самой границе ДНР, там и сейчас «серая зона»… Их группу штурмовой разведки накрыли две «Бабы-яги». От ребят ничего не осталось, их не смогли даже вынести оттуда, они числятся пропавшими без вести. До сих пор их не похоронили. Хоть я пыталась с группой закатиться в рейд, но не вышло – пристреляно всё до сантиметра! Родители верят, что он жив, а я каждый день говорю им: «Нет, он умер».

– Зачем? Пусть бы верили!

– Всегда нужно знать правду!

– Многие люди бегут от правды, им удобнее жить в придуманном мире. И каждый придумывает свой мир, какой ему удобнее. Может, тебе хватит воевать? Возвращайся оттуда, занимайся детьми, ты же филолог! Учи детей читать правильные книги! Сама пиши!

– Я сейчас не могу писать. Для творчества нужен ресурс, а у меня его нет. Я даже не уверена в том, проснусь ли утром живая.

– Возвращайся с войны! – сказал Прохор, поглаживая ее руки. – Или ты вечно хочешь быть амазонкой, русским самураем?

– С войны нельзя вернуться, – вздохнула она. – Внутри тебя все равно война, и она жрет, сжигает… Ты читал Ремарка?

 

Наутро он повел ее на экскурсию, надеясь хоть немного заболтать тревогу. Что ещё он мог для неё сделать?

– Русские пришли на Южный Кавказ в январе 1864 года, – говорил он, когда они шли в гору. – Выдвигался в эти места Даховский отряд под командованием генерала Геймана. В том январе здесь стояли сильные морозы, поэтому наступать наши не торопились. Абадзехам, адыгам, шапсугам дали время на добровольное выселение. Срок – до 1 февраля. Через перевал Гойтх Даховский отряд перешел 20 февраля, войска расположились лагерем у реки Псезуапсе, там сейчас Лазаревское. Часть убыхов, абадзехов уплыла на своих лодках, баркасах в Турцию, а те, кто остался, молодежь – решили сопротивляться вон в той крепости. Видишь? Слева от устья ручья тут находился черкесский аул и чуть выше его средневековая крепость, вот ее остатки. Тут было много аулов среди леса. Белые домики среди деревьев, сады, кладбища. От стен крепости в сторону перевала рос густой каштановый лес. В этом лесу убыхи на тропах сделали завалы, готовились долго обороняться. Отряд Геймана двинулся сюда от Псезуапсе 18 марта: одна часть наших войск шла вдоль моря, другая – по горным тропам. Большинство в нашем отряде составляли севастопольские и бакинские стрелки. На берегу черкесы сделали завалы из старых баркасов, нашим пришлось их разбирать, чтобы протащить пушки. С правого берега вот этой речушки русские войска стали убыхов обстреливать. Горцы отступили в крепость и тоже открыли огонь. Но севастопольские стрелки, опытные вояки, не спасовали – под пулями сразу полезли на стены. Убыхи с визгом и гиканьем бросались на них с шашками, обстреливали русских солдат из ружей, но куда там… Убыхи стали отступать, оставив в крепости 20 убитых. Всего их погибло 60 человек, а наших – семеро двухсотых, раненых 14 человек. Тела своих погибших наши солдаты погрузили на баркасы и похоронили в Лазаревском форте. Пока убыхи воевали, шапсуги, сидящие в таборах возле моря, в сражение не вмешивались. И русские войска их не тронули. Везде у берега тут стояли нагруженные турецкие «кочермы», ожидавшие попутного ветра для отбытия в Турцию. 19 марта намечалось новое сражение с убыхами – теперь уже в долине Чемитоквадже, в трех километрах отсюда. К русским там присоединилось несколько десятков конных шапсугов, которые решили выступить против убыхов, притеснявших их. Но в долине Чемитоквадже сражение не состоялось – навстречу русским войскам выехало несколько убыхских старейшин. 19 марта лидер убыхов Керантух вернулся сюда из Абхазии и велел прекратить сопротивление. Так что в этой крепости состоялось последнее сражение убыхов в кавказской истории. Позже генерал Гейман приказал перестроить эту крепость, ниже ее возвели ещё одну стену, закрывающую вид на море, об этом сказано у Василия Верещагина в его «Путевых заметках». А затем крепость сломали строители железной дороги в начале ХХ века – они срезали мешающий им береговой выступ с участком стены. В конце 1950-х здесь стояла воинскую часть, из камней крепости построили маленький кинотеатр на территории военной «дачи». Затем крепость продолжали рушить – при строительстве подъездной дороги, при строительстве канала для стока воды… И теперь от неё почти ничего не осталось. А когда-то длина её стен была больше 700 метров, толщина их достигала 2-х метров – маленький город! Свой порт, несколько двойных башен, которые выдвигались за стены на 6 метров и заходили в глубину крепости на 4 метра. Такие сдвоенные башни характерны для римско-византийских укреплений, строили крепость явно не убыхи.

Прохор стал показывать Радославе уцелевшие стены крепости:

– Смотри, они выложены из тщательно подобранных друг к другу плит песчаника, сланца, известняка. Между внешними стенками забутовка из камней, песка, гравия. И среди них обломки пифосов, кувшинов, мисок… Это Византия! И вовсе не 14 век, как здесь на табличке написано. Это 6-8 век…

– А почему Византия исчезла? – спросила Радослава.

– Они не хотели рожать детей, прямо как многие люди у нас сейчас! А если дети появлялись, их воспитывали «гражданами мира», они не хотели служить в армии. Все деньги в поздней Византии забирала столица, окраины империи отваливались, потому что им выгоднее было жить под турками. Даже торговать нормально у византийцев не получалось! Для этого надо строить флот, участвовать в морских сражениях! А они отдали все на откуп венецианцам, получали свой небольшой процент – думали, так будет вечно! А у венецианцев другая религия, другая философия жизни… Когда Мехмед Завоеватель осадил Константинополь, европейцы прислали на помощь всего две тысячи человек... Мы сейчас живы только потому, что ещё не отказались от своей религии, как византийцы, у нас еще рождаются дети, и у нас есть мужчины, которые готовы сражаться. Даже некоторые женщины – ты, например…

– Пацифисты мне говорят, что я идиотка… Мол, мир давно стал единым, им правят «транснационалы» и потому не имеет значения, какому государству принадлежит земля. Говорят, вся земля и заводы, по большому счету, принадлежат мировому правительству, а люди… Они как раз мешают, и потому людей стравливают, чтобы они уничтожали друг друга… Голова кругом идет! Кто из нас прав?

– Жизнь покажет, – сказал Прохор. – Но мне страшно думать, что ты тоже погибнешь. Может быть тебе лучше учить детей? Растить сыновей? Это ведь тоже война – за душу каждого ребенка! Нужно не дать им вырасти чужими. Может быть, в этом вообще главный смысл нынешних сражений. Надо включить, наконец, в каждом российском человеке транспондер «свой-чужой». Иначе нам конец!..

 

Вечером Прохор ездил провожать ее на вокзал в Лазаревское.

– Ты на войну или домой? – спросил напоследок.

– Поеду на фронт в свое подразделение, даже без жалованья. Боюсь идти на медкомиссию! Врачи, наверное, спишут меня по возрасту и по здоровью. Но мне тяжело в вашем мире, – сказала она, поцеловав его в щёку. – Меня здесь всё раздражает! Мой второй муж – агроном. Сейчас зовет собирать какие-то сливы, он долго их выращивал. Они сладкие, вкусные, но я их жру и представляю себя тупой плодожоркой. Вся ваша жизнь – на уровне плодожорок. Если медкомиссия пропустит – буду служить. Нам нужно победить, иначе мои друзья погибли зря! И мы победим, если вы, мирные, не станете стрелять нам в спину. Помогайте нам, гады! Без вас мы не затащим, не справимся! Но тебе спасибо за эти два дня. Без тебя мне вчера было бы тяжелее…

Вагоны плавно двинулись, унося Радославу. Прохор стоял на платформе, глядел составу вслед и думал, как странно устроена жизнь – почему он её никогда больше не увидит?!

Поезд серой змеей изогнулся на повороте, уменьшаясь, становясь  невидимым.

2025 г.