Валерий СДОБНЯКОВ. Я НЕ СДЕЛАЛ НИ ОДНОГО ШАГА, КОТОРЫЙ МОЖНО ОБЪЯСНИТЬ КОРЫСТНЫМ ПОБУЖДЕНИЕМ. По страницам книги А.Н. Островского «Вся жизнь – театру». Журнал «Вертикаль. ХХI век» № 102, 2026 год. Фото В.В. Сдобнякова – Павла Кривцова.

 

 

Сдобняков Валерий Викторович. Родился в 1957 году в Красноярском крае. Член Союза писателей России и Союза журналистов России. Основатель и главный редактор литературно-художественного журнала «Вертикаль. ХХI век». Свои произведения публиковал во многих периодических изданиях России и за рубежом. Автор почти сорока книг прозы, публицистики, критики. Лауреат всероссийских литературных премий: «Хрустальная роза Виктора Розова» (Москва). «Белуха» им. Гребенщикова» (Барнаул),  имени Александра Невского (С-Петербург), имени Н.И. Рыленкова (Смоленск), Международной премии им. М.А. Шолохова (Москва), Международного литературного славянского форума Золотой Витязь (Бронзовая статуэтка), Международной российско-сербской литературной премии имени Ф.М. Достоевского и целого ряда других. Указом Президентом РФ награждён государственной наградой – медалью Пушкина, «В память 800-летия Нижнего Новгорода», распоряжением Президентом РФ объявлена Благодарность. Отмечен Почётной грамотой Нижегородской области и Почётным знаком главы города Нижнего Новгорода. Председатель Нижегородской областной писательской организации. Действительный член, академик Международной академик культуры и искусства. Живёт в Нижнем Новгороде.

 

 

 

Я НЕ СДЕЛАЛ НИ ОДНОГО ШАГА, КОТОРЫЙ МОЖНО ОБЪЯСНИТЬ КОРЫСТНЫМ ПОБУЖДЕНИЕМ

По страницам книги А.Н. Островского «Вся жизнь – театру»

 

Всё-таки всех призываю перечитывать русских классиков. И не только их художественное наследие (оно-то нам, особенно заканчивающим общеобразовательную школу ещё в советский период, хорошо известно), но даже в большей степени публицистику, дневники, письма, полемику, мемуары…

Вот взялся за том дневников и «записок» А.Н. Островского – и ведь не оторваться. И прочти его всё в тот же советский период – далеко не всё меня бы тронуло, было понятным. А вот сейчас… Такое впечатление, что обращается великий драматург не только к своим современникам, но и к нам, словно предупреждая: погодите, и к вам все эти проблемы вернутся. Вот увидите.

И только диву даёшься – неужели всегда так-то в нашем Богохранимом Отечестве. Неужели всё важное и достойное с таким трудом в нём пробивает себе дорогу? Неужели так не благодарно подобные труды власти его оценивали, в отличие от всевозможных проходимцев и горлопанов?

А потом, после этих риторических вопросов, несколько успокоившись, понимаешь: горлопаны и проходимцы, не награждённые Богом талантом и трудолюбием всегда на виду, всегда суетятся «пред очами начальства», всегда сошлются в своих притязаниях на заграничный авторитет, и власть держащим кажется – этот человек энергичен, деятелен, его и наградить надо, и профинансировать, и продвинуть куда следует.

Но проходит время, и…

Вот о времени и поговорим, ссылаясь на книгу А.Н. Островского "Вся жизнь – театру" (Москва, издательство «Советская Россия», 1989).

И в первую очередь прочитаем «Речь на обеде в честь А.Е. Мартынова 10 марта 1859 г.». (Из "Именного указателя" и "Примечания" в книге: «Мартынов Александр Евстафьевич (1816-1860), с 1835 г. актёр Александринского театра, друг А.Н. Островского. Александр Николаевич произнёс речь перед тем, как актёр уезжал лечиться. Среди литераторов, приняли участие в вечере – Н. Некрасов, М. Салтыков-Щедрин, Н. Чернышевский, И. Тургенев, Л. Толстой, И. Гончаров, А. Писемский…»)

Александр Николаевич выделяет среди достоинств таланта актёра в первую очередь вот это:

«Можно угодить публике, угождать ей постоянно, не удовлетворяя нисколько автора; примеры этому мы видим часто. (…) Вы не оскорбляли автора, вырывая из роли серьёзное содержание и вставляя, как в рамку, своё, большею частью характера шутливого, чтоб не сказать резче. Ваша художественная душа всегда искала в роли правды и находила её часто в одних только намёках. Вы помогали автору, вы угадывали его намерения, иногда не ясно и не полно выраженные; из нескольких черт, набросанных неопытной рукой, вы создавали оконченные типы, полные художественной правды. (…) Вы никогда не прибегали к фарсу, чтобы вызвать у зрителя пустой и бесплодный смех, от которого ни тепло ни холодно. (…) Если ещё и мало у нас полных, художественно законченных произведений, зато уж довольно живых, целиком взятых из жизни типов и положений чисто русских, только нам одним принадлежащих… (…) Несмотря на все старания, на всю добросовестность исполнения переводных пьес, нашим артистам никогда не избежать смеси французского с нижегородским».

Последнее, признаюсь, оставил из некоторого чувства местничества: пусть хоть и в отрицательном контексте, а всё ж вспомнил Островский мой родной Нижний. Хотя о подражании французскому, перенесённому на исконную русскую землю (а Нижний как не исконная русская земля!), – разве не проблема и для нынешней нашей драматургии.

Да сплошь проблема. И поныне, если даже в самом захудалом уголке Европы скажут что-то лестное о нашем театре – так эту новость, со множеством повторений, разнесут от Калининграда до Петропавловска-Камчатского главные новостные программы центрального телевидения.

Всё нам главное, чтоб заметили там. В свои силы и поныне не верим.

А ведь каков наш народ? Он себе цену знает и в собственных эстетических потребностях себя ограничивать и унижать не хочет.

«Как отказать народу в драматической и тем более в комической производительности, когда на каждом шагу мы видим опровержение этому и в сатирическом складе русского ума, и в богатом, метком языке; когда нет почти ни одного явления в народной жизни, которое не было бы схвачено народным сознанием и очерчено бойким, живым словом; сословия, местности, народные типы – всё это ярко обозначено в языке и запечатлено навеки. (…) Одним словом, нет основания считать причиною бедности репертуара нашу драматическую неспособность».

Это я уже выписал из статьи Александра Николаевича «Обстоятельства, препятствующие развитию драматического искусства в России».

А ведь и по сию пору с хорошими отечественными пьесами (а не написанными в подражание западным новациям) у нас не густо. Или есть они, да театры не очень-то спешат ставить?

Признаюсь – я заядлый театрал или лучше сказать, чтобы первое утверждение не выглядело неким преувеличением, опытный зритель с десятилетиями полученного «стажа». Первые театральные рецензии опубликовал в двадцать с небольшим лет, сразу после службы в армии. А театры начал посещать (спасибо советской школе) и того раньше – с детства.

Потому мне понятна озабоченность драматурга. Особенно его горестные вздохи, цитируемые мною ниже из «Докладной записки об Артистическом кружке», написанной аж в 1867 году «для представления министру внутренних дел А.А. Валуеву».

Но как всё это, повторюсь, актуально и для нашего времени. Особенно если оглянуться на два десятилетия назад. Хотя и нынешняя ситуация в этом отношении меняется слишком медленно, «со скрипом».

«…Искусство, чтобы выполнять своё назначение, должно постоянно сопровождать жизнь, быть дёшево и доступно каждому члену общества во всякую минуту его досуга. Чтобы достигнуть этой цели, общество должно само, у себя дома, найти и воспитать талантливых служителей искусства и поддерживать их в жизни. (…) Московская публика состоит более чем наполовину из людей торговых, – класса богатого и даровитого, но ещё совершенно нового и не приготовленного к общественной жизни: цивилизация коснулась его только вскользь, своей внешней стороной; взамен неосмысленных, указанных грубыми природными инстинктами удовольствий, этот класс нуждается в удовольствиях более мирных и облагораживающих».

Неужели, наконец, наступят времена, когда этот «новый» класс для России ХХI века отстранится «от грубых природных инстинктов» и обратит своё внимание на русскую культуру, в которой должны будут жить их дети, внуки и правнуки.

Находясь в той ситуации, в которой находится сейчас традиционная, классическая русская культура, нам трудно увидеть для неё в отдалении более светлое будущее. Но, кто знает, как оно в будущем повернётся и куда, в какую сторону.

Из «Докладной записки об авторских правах драматических писателей» (1869 г.).

Признаюсь честно – я и не догадывался, что материальное состояние Александра Николаевича было столь затруднительным.

И это несмотря на то, что Островский, обращаясь к директору императорских театров С.А. Гедеонову, указывает:

«Я всегда жертвовал материальными выгодами другим, более возвышенным целям, во всю свою жизнь я не сделал ни одного шага, который можно бы было объяснить корыстным побуждением» (стр. 168).

«…Я честно и с успехом трудился 20 лет и создал целый народный театр… Я отдал даром театру одну из самых сильных своих пьес "Не в свои сани не садись". Только уж стеснённый нуждой, я за другую пьесу – "Бедную невесту", комедию в 5 актах, попросил 500 рублей единовременно. После "Бедной невесты" совершенно даром были мною отданы "Семейная картина", "Утро молодого человека", "В чужом пиру похмелье", "Свои собаки грызутся". Отдавая театру свои пьесы, я, кроме того, служил ему содействием при постановке и исполнении их» (стр. 169).

И что же великий драматург имел за свои труды? Как его отблагодарило российское чиновничество?

Ведь вот Островский даже кается, что не посмел бы «обеспокоить ваше превосходительство», если бы не болезнь, «причинами которой были труды не по силам (я просидел три с половиной месяца, не разгибая спины, и написал 14 актов) и нравственные потрясения и огорчения, которые я постоянно испытывал во всё время моей драматической деятельности и которые разбили мои нервы…» (стр. 167).

Что же является причиной нравственных потрясений и огорчений, которые постоянно испытывал во всё время своей деятельности великий русский драматург?

«Первая и главная причина есть необеспеченность моего положения. Я один только в средствах жизни завишу единственно от театра. Все другие драматические писатели имеют или службу, или посторонние занятия и драматическим искусством занимаются во время досуга» (стр. 168).

Но должно ли так быть? И что они в истории русского искусства по сравнению с Александром Николаевичем Островским?

«Я написал более 30 оригинальных пьес (удостоился получить две премии от Академии наук [За драму "Гроза" и пьесу "Грех да беда на кого не живёт" – В.С.], приобрёл известность); нет дня во время сезона, чтобы на четырёх или пяти театрах в России не давались мои пьесы, одним императорским театрам я своими трудами доставил сборов более миллиона (а сколько частным!). Казалось, мне ли жаловаться!.. Я заменял режиссёров при постановке моих пьес» (стр. 171).

И вот: «Проработав всё лето над сказкой ("Иван-царевич" – В.С.), которую должен был оставить, принялся осенью за комедию "Горячее сердце", предположив отделать этот счастливый сюжет как можно старательнее… Видя, что в начале осени до ноября месяца пьесы мои, за которые я получаю поспектакльную плату, идут очень редко и что доходов с одной такой пьесы не хватит мне на обеспечение семьи… я решился написать две пятиактные комедии разом… Оставив на время "Горячее сердце" я принялся за комедию "На всякого мудреца" и, только что окончив эту комедию, не сходя с места, принялся опять за "Горячее сердце" и, кроме того, по утрам переводил с итальянского (Пьеса Теобальдо Чикони была переделана А.Н. Островским и названа "Заблудшие овцы" – В.С.) и, не имея сил отказать своим приятелям, писал для них даром либретто. В короткое время, только из желания чем-нибудь способствовать русскому искусству, я написал даром четыре либретто (Для опер "Воевода" П.И. Чайковского, "Вражья сила" А.Н. Серова, "Гроза" В.Н. Кашперова, "Сват Фадеич" для автора одноимённой пьесы Н.А. Чаева  – В.С.)» (стр. 171-172).

Огромный труд. Кажется, уж таким-то доводам должно было откликнуться самое зачерствелое чиновничье сердце.

Однако проходит двенадцать лет и в другом документе, датированном 1881 годом («Записка о положении драматического искусства в России в настоящее время») Александр Николаевич возвращается всё к той же теме своего материального обеспечения. Как оказалось – за десятилетия в положении русского драматурга ничего не изменилось, в то время как у других…

«…Русский драматический писатель и после 35 лет прилежного труда остаётся с тем, с чем он начал, то есть ни с чем. Написав до 50 пьес, создав целый народный театр, русский писатель опочить на лаврах не может: он должен продолжать работать без отдыха и без устали… чтоб не застала нужда врасплох, чтоб средства для существования не прерывались. (…) Я как русский готов жертвовать для отечества всем, что могу; но нам неизвестно, чем оправдывается экспроприация всего трудового состояния у драматических писателей, ради каких государственных соображений такое жестокое попрание собственности? Я тружусь всю жизнь; давно уже нет ни одного дня в году, чтобы мои пьесы не шли на нескольких театрах в России; тридцать пять лет в истории русской драматической литературы назовётся моим именем; я учусь до сих пор и работаю честно – и едва имею средства для приличной жизни и должен умереть, как тунеядец или расточитель».

Но, может быть, у всех драматургов подобная ситуация с оплатой их нелёгкого труда на благо отечественной культуры, русского театра?

Да нет же! Как оказывается те, кто переводит западную халтуру живут припеваючи и никакого стеснения в средствах не испытывают.

Хотя: «Чтоб написать оригинальное драматическое произведение, нужны, во-первых, талант, который даётся не всякому; во-вторых, прилежное изучение иностранной литературы; в-третьих, нужна опытность, без которой знание сцены и сценических эффектов невозможно».

В то время, как «для перевода нужно только знание французского языка; кто ж нынче из образованных людей этим знанием не обладает?»

Однако в оплате труда русского драматурга, создающего оригинальную русскую пьесу, и труда переводчика иностранного текста существует огромная разница.

«Чтобы перевести французскую мелодраму или комедию, требуется ровно столько же времени, сколько нужно его для того, чтобы прочесть пьесу, да и труда ровно столько же. Кто же из образованных людей, раскрыв французскую заурядную пьесу, не продиктует её прямо переписчику, – только бы тот успевал писать?»

И вот за подобный-то труд «переводчик "Испанского дворянина" получил с императорских театров несколько тысяч за такой перевод, который любой студент сделал бы не хуже за 50 рублей. Любопытно исчислить, сколько тысяч поспектакльной платы получил с императорских театров переводчик "Орфея в аду" и "Прекрасной Елены" за свои плохие переводы; но уж наверное можно сказать, что он получил вдвое против того, что получили Грибоедов и Гоголь за "Горе от ума" и "Ревизора"».

Вот так читаешь написанное аж в девятнадцатом веке русским гением и невольно задумаешься: всегда этак-то было в России, что ли? (Имея в виду и сегодняшнее положение в русской литературе.) Тут невольно вспоминается советский период, – так униженно и, как оказывается, незаслуженно обруганный, – в который к отечественной литературе было совершенно иное отношение.

А нынче далеко ли ушла оценка сценического искусства от того, что было в девятнадцатом веке? Ведь вот словно из двадцать первого века Александр Николаевич восклицает:

«Если б само театральное начальство не считало театр магазином, если б оно признавало, что театр выстроен не для барыша, а для русского искусства и должен удовлетворять эстетическим потребностям, то и репертуарные чиновники с меньшим апломбом распоряжались бы чужой собственностью».

Всё-таки важно перечитывать классиков хотя бы для того, чтобы лучше понимать то время, в котором живём сейчас.

Но продолжу отмечать для себя кое что из мыслей А.Н. Островского.

В «Застольном слове… о Пушкине» Александр Николаевич отмечает, что «Пушкин застал русскую литературу в период её молодости, когда она ещё жила чужими образами и по ним вырабатывала форму, лишённые живого, реального содержания». А в итоге «оставил сам образцы… совершенные по форме и по самобытному, чисто народному содержанию. Он дал серьёзность, поднял тон и значение литературы, воспитал вкус в публике, завоевал её и подготовил для будущих литераторов, читателей и ценителей».

И, наконец, самое главное утверждение драматурга: «он (А.С. Пушкин – В.С.) дал всякой оригинальности смелость, дал смелость русскому писателю быть русским… Ведь это значит, что он, Пушкин, раскрыл русскую душу».

Однако тем самым, возможно, и подтолкнул к развитию в образованном русском обществе противостояния двух непримиримых взглядов на отечественную культуру.

Одни, вдохновлённые чувством своей русскости, стали культивировать в общественном сознании возвышенное отношение к отечественной истории, отечественному искусству; другие ринулись яростно отрицать русскую самобытность, принижать значение русской литературы, живописи, музыки, театра – противопоставляя творениям русских мастеров новомодные западные образцы и большей частью голословно утверждая, что русский ум не в состоянии достичь подобных «вершин» в искусстве, не говоря уж о том, чтобы возвыситься над ними.

«Потеряв русский смысл, они не нажили европейского ума; русское они презирают, а иностранного не понимают; русское для них низко, а иностранное высоко; и вот они, растерянные и испуганные, висят между тем и другим, постоянно озираясь, чтобы не отстать одному от другого, а всем вместе – от Европы… ».

И хоть эти слова великого русского драматурга в первую очередь относятся к театральным деятелям и публике (статья «Записка о положении драматического искусства в России в настоящее время» написана в 1881 году) девятнадцатого века, но разве мы не можем их проецировать на всё русское искусство: вплоть до нынешнего двадцать первого столетия?

«Чему эта публика самостоятельно горячо сочувствует, так это пошлым намёкам и остроумию самого низкого сорта… Эта публика понижает искусство, во-первых тем, что не понимает действительных достоинств произведений и исполнения, во-вторых, тем, что предъявляет свои неэстетические требования…» А ведь «Москва – патриотический центр государства… Там древняя святыня, там исторические памятники, там короновались русские цари и коронуются русские императоры, там, в виду торговых рядов на высоком пьедестале как образец русского патриотизма стоит великий русский купец Минин… Москва – город вечно обновляющийся, вечно юный; через Москву волнами вливается в Россию великорусская, народная сила. Эта великорусская, народная сила, которая через Москву создала государство российское…»

И уже, словно обращаясь через века к нынешним власть держащим чиновникам в столице:

«Искусство должно уметь управиться с этой силой… История оставила название великих и гениальных только за теми писателями, которые умели писать для всего народа, и только те произведения пережили века, которые были истинно народными у себя дома; такие произведения со временем делаются понятными и ценными и для других народов, а наконец, и для всего света».

Что в итоге и произошло с замечательными пьесами самого Александра Николаевича, которые и сейчас составляют золотой фонд русской драматургии.

Как в России распорядятся этим несметным богатством – зависит только от нас.

Март 2026 г.

Нижний Новгород