Евгений ЮШКОВ. СКАЖИ МНЕ ПУТЬ. Беседа с детьми, их родителями и учителями воскресной школы в Успенском храме на Бору. Журнал «Вертикаль. ХХI век» № 103, 2026 г. На обложке журнала репродукция картины о. Евгения Юшкова «Дерево, которое приносило плоды».

 

 

 

Евгений Николаевич Юшков. Родился 16 января 1937 г. в Нижнем Новгороде. Протоиерей. Один из пяти братьев, последовавших служению вслед за отцом, священником Русской Православной Церкви. Окончил Горьковское художественное училище. Провёл несколько персональных выставок. Автор книг «Моё поле», «Фиваида», «В той стране», «Душа моя», «Глас хвалы», «Моя родная Карповка», «Лампада моя тлеет…», «Последняя тетрадь», «Молчание», «Так и говори», или Памяти друга», «Что слезы Женькины? Вода…» Член Союза писателей России. Живёт в городе Бор.

 

СКАЖИ МНЕ ПУТЬ

Беседа с детьми, их родителями и учителями воскресной школы в Успенском храме на Бору

 

«Христос Воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав». Церковь, и значит мы с вами, поём этот торжественный тропарь 39 дней. В сороковой день наступает праздник Вознесения. Тропарь – гимн: день Победы над смертью! Христос Воскресший, то есть победивший смерть, и нам, христианам, дарует жизнь. Вечную…

А вчера был День Победы над врагом человеческим – над фашистами во главе с Гитлером. 81 год прошёл с тех пор. Это возраст ваших прапрадедушек и прапрабабушек. Ну, а среди прадедушек и прабабушек есть ещё и живые свидетели. Правда, свидетельства их из детства.

 

***

 

Итак, о Дне Победы и вообще о военном и послевоенном времени. Сегодня у меня ярче, в смысле горестнее, вспоминается один и тот же сюжет: матушка, жена моя, 9 мая всегда плакала. Под окнами нашей квартиры проходили праздничные шествия, а она уходила с балкона и плакала. Вот фото: молодая её мама и маленькая Лариса (ей примерно два с половиной года). Папа её такую видел в последний раз и ушёл на войну. В 1944 году погиб (неправильное слово) – пал за Родину, по православному «душу свою положил за други своя». И где бы вы думали? Тёще моей на запрос ответили: под Луганском, в деревне Ивоньки (сейчас там тоже война и тоже с «фашистами» – с бандеровцами и прочими). Владимир Иванович Соколов, как офицер, похоронен отдельно, а его солдаты в братской могиле. «Мы за могилами ухаживаем», – так ответили односельчане в письме Анастасии Петровне Мыльниковой, маме Ларисы. Они с Владимиром не успели расписаться. Его взяли в армию ещё до войны и учили на офицера. Матушка моя должна бы быть Соколовой. Молодой отец мечтал видеть дочку балериной.

Я бы не хотел видеть её балериной, но у Ларисы был очень хороший музыкальный слух. Она красиво танцевала и плясала при случаях семейных праздников. Но 9 мая плакала. Жалко было её, и я не умел успокоить. Вот такие послевоенные сердечные переживания. В общем-то, мало кто не плакал, но это мои воспоминания.

Бомбёжки помню. Звуки сирены, гул самолётов как-то ушли, а зрительно и сейчас помню большое зарево – за низкими бараками в районе Станкозавода (это в Нижнем Новгороде). И один барак – заваленный, разрушенный, с людьми погибшими. Говорили, стоны слышали, но я подробностей уже не помню. Пошли мы с тётей после ночной бомбёжки посмотреть большой и красивый дом сталинской архитектуры, в который попала бомба. Отсекла по диагонали угол дома с пятого этажа до первого. В нём промтоварный магазин был. Под наш дом тоже попала бомба и угодила в правый угол по заднему фасаду, под самый столб-фундамент. Вся сила заряда ушла в столб – кирпич ушёл в глубь воронки. Дом не разрушило, только землёй, поднятой взрывом, сломало крышу. Воронка была метров шесть в радиусе, завалило половину соседского огорода и наш палисадник. Мы все были дома, кроме папы. Он на ночном дежурстве. В убежище не ходили. Мама, я, Геннадий и сестрёнка Людмила (она родилась в августе 1941-го, ей был примерно годик). Она спала на большой подушке, а во время удара мама увидела в окно что-то летящее и закричала. Мы проснулись от её крика. Люсю откинуло с подушки на середину постели, а на подушку упали висячие большие часы. Пришли пожарные. Лампадка у икон не погасла. Один из пожарных сказал: «Кто-то вас спас». Велели нам выходить из дома, говоря, что бомба не разорвалась. Это была глупость, потому что нас скоро возвратили. Но как мы с тётей несли швейную ножную машинку «Зингер» через дорогу, в следующий порядок улицы к соседям, помню и сейчас. Она срывалась с моих рук, и железные ножки задевали мои ноги. Тяжёлая...

Бомбёжки были не раз и не два. Гитлер старался вывести из строя предприятия: Автозавод, «Двигатель революции», Станкозавод – все вдоль Оки, как и наши улицы: Гнилицы, Карповка, Борзовка (это наша), Молитовка и до моста. Он тогда был единственный – Окский. Ещё помню, как провожали папу на фронт два или три раза… и его возвращали. У него была так называемая бронь. Он работал на железной дороге. До войны фотографом при клубе железнодорожников «Спартак», а когда началась война (клуб и фотографии стали за ненадобностью) он стал работать помощником машиниста на товарных составах, ночные дежурства. После войны на этих же товарных вагонах работал, только в группе ремонтников в качестве маляра-трафаретчика. Так долго была такая работа. Семья разрасталась, родился четвёртый ребёнок, мы с Геннадием-братом запомнили это. Папа брал нас летом на помощь для заработка на дополнительные работы – окраска чугунных печек на складе. Мы их красили графитом, предварительно очищая наждачной бумажкой ржавчину. Иногда поздно вечером папа водил нас на Оку искупаться. Восполнял наши детские радости.

Послевоенное время в каком-то смысле было далеко не проще. Помню, особенно тяжёлый сорок седьмой. Голодный год, очень помню. Вообще война, независимо от идеологий, наверное, всегда пронизывает горем всё человечество, всю страну, всякую семью, и нашу в частности семью, родню. Смотрите. Дед Стефан был взят на первую мировую войну. Был ранен. Одна рука нерабочая. А он сапожник. Придя с войны, не мог продолжать своё дело в полную меру, пока не обучил помощника – старшего сына, моего отца. Папа тоже мог сшить хромовые сапоги. В 1936 году Стефана в Вятской тюрьме извели со света. Так мы и не знаем, за что: то ли за то, что он воевал за царя в своё время, то ли за то, что был церковным старостой в своём селе. И вот за такое государство дети и внуки, одни пошли воевать, другие служить в армии. Государство, государства, они бывают без каких-то жёстких мер, без насилия в той или иной степени? Бывают? Может быть, но только не российское! И что? Понятие страны твоей, Родины твоей, истории твоей могут отсутствовать? Или как?

Отец на войне не был. До войны служил в армии как «отщепенец», в тыловом ополчении (это как стройбат). Братья его Михаил и Иван. Дядя Миша в зрелые годы стал священником. Дядя Ваня младший, с 1925 года рождения. Когда его призвали в армию, война кончилась, и он попал на японскую. Всё благополучно и быстро закончилось. Трудился на гражданской работе, но в церковь ходил и пел на клиросе.

По маминой линии дядя Серёжа, с 1921 года рождения, без вести пропавший был много лет. Потом как-то выяснилось, что он пал, погиб под Ленинградом. У маминых сестёр мужья были участниками войны, возвратились. У тёти Нины – Анатолий 1922 года рождения, без ранений. А у тёти Зои – Лёша-Алексей со многими ранениями, в том числе видимыми, на лице.

Ещё помню случай, связанный с сильной бомбёжкой.Это было на Троицу, кажется, 1943 года. Мы всей семьёй (кроме братика Геннадия: у него что-то болело, его оставили дома с бабушкой), с папой во главе, в уверенности, что Гитлер на Троицу бомбить не будет, поехали в Горбатовку к дедушке Михаилу. Многие верующие из Нижнего к нему ездили за советами, считали его прозорливым и называли старцем. Наш папа тоже к ним относился. Горбатовка за Окой, в сторону Дзержинска. На другое утро, в Духов день, возвращаясь домой, на палубе пароходика узнаём, что бомбёжка была страшная и что Карповка и особенно Борзовка пострадали. Всю обратную дорогу переживали, что там дома. И дома было чрезвычайное происшествие. В нашем доме в ту бомбёжку убило человека осколком от разорвавшейся неподалёку бомбы. Но всё по порядку.

Бабушкин и наш дома были рядом. Бабушка то и дело бегала то в свой, то в наш, к внуку Геннадию. Она радио слушала, а в нашем доме его не было. Дождавшись сообщения о налёте, прибегает и говорит: «Гена, пойдём в бомбоубежище». А он ей отвечает: «Никуда не пойдём, будем молиться». Ему было примерно четыре с половиной года. У бабушки в это время жили два квартиранта, два пожилых мужчины, тихие, спокойные, должно быть, приехавшие из деревни трудиться на заводе. А тут выходные дни, воскресенье, Троица (или накануне), и они дома, собираются, возможно, в укрытие. А бабушка сообщает, что внучок не пойдёт и она с ним останется. «Ну и мы с вами», – говорят они и пошли в наш дом. Не знаю, как молился Гена. Начальные-то молитвы он знал, но по молитвослову читать ещё не умел. Может быть, с бабушкой ещё были дочери, то есть наши тётки Нина и Зоя. Он показал им молитвослов. Прочитав наизусть молитвы, которые знал, заставил их читать по тексту, а сам на коленочки пред образами, как это делал папа, когда уставал. И так молились: Гена в иконном углу, у столика в передней (так у нас называлась комната отца). В обоих передних углах – иконы с висячими лампадками. В левом углу одна большая в киоте Матерь Божия, над ней поменьше – Спаситель, а по бокам – Николай Чудотворец и другие святые. А в правом углу ростовые: Матерь Божия живописная масляными красками на холсте, неканоническая, и архангел Михаил, которую принесли из Карповской церкви после очередной бомбёжки, из центрального иконостаса из диаконской двери. После войны к открытию храма для продолжения служб икона была отнесена обратно и заняла своё место. В середине стол – круглый, большой, с Библией и некоторыми книгами (жития святых, молитвослов).

Бабушка Варвара, хотя в то время не очень старая, сидела слева на диване за спиной внука. Тёти стояли у стола, одна читала, а квартиранты – за порогом передней. Дверь была открыта. Перед порогом стоял худенький дядя Ваня, а чуть в стороне дядя Миша. Мы, дети, по отчеству их не звали. В комнате, в которой они стояли, была мамина кровать и детские, но после той нашей бомбёжки (именно эта комната больше пострадала) не всё ещё было обустроено. Сломанную крышу восстановили, в одном окне стёкол не было, и папа зашил дощечками. Когда мы возвратились и вошли в дом, первое, что нам показал Гена, эту дырку от осколка в дощечке на оконной раме. Осколок прошил спину дяди Вани и пролетел в переднюю комнату (его нашли в углу под иконами), а дядя Ваня пластом на пол. Смерть наступила мгновенно. Смерть прилетела через два соседних огорода с большой улицы. Бомба упала перед домом тёти Таисии (мы у них брали молоко), её всю изрешетило осколками. Она, видимо, оказалась на улице в момент взрыва. А осколок дяди Вани – это какая-то мистика: найти человека и убить…

Затянулась наша беседа, может быть, надо было кратче, но детские эти воспоминания сегодня проходят на фоне настоящей войны, которая предполагалась быть недолгой, а всё продолжается, и молодые люди проливают кровь. Памятуя об этом, мы должны молиться Господу о постижении тайн Божиих, совершающихся над Святой Русью. Мы отвыкли от такого названия нашей страны и понятие такое почти утратили в сознании своём, но она есть! Святая-то Русь! А День Победы – это радостно-горестный праздник, и о нём нельзя забывать.