Владимир ГОФМАН. БОГ ИМ В ПОМОЩЬ. Три рассказа: «Наркоз», «Удивила», «Кликуша». Журнал «Вертикаль. ХХI век» № 103, 2026 г. На фотографии: у собора Рождества Пресвятой Богородицы с. Катунки после представления альманаха «Околица». Репортаж Натальи Павловой читайте в этом же номере «Вертикали».

 

 

Владимир Николаевич Гофман родился 10 сентября 1953 года в г. Городце Горьковской области. Окончил авиационный техникум в г. Рыбинске, служил в армии, строил БАМ, учился в институте иностранных языков и Нижегородском университете им. Лобачевского. Работал журналистом. Окончил Московскую духовную семинарию. В 1993 году рукоположен в священники Русской Православной Церкви. Сейчас клирик собора Рождества Пресвятой Богородицы села Катунки. Автор многих книг рассказов и стихов. Лауреат ряда литературных премий. Главный редактор альманаха «Околица». Член Союза журналистов России. Член Союза писателей России.

 

 

 

БОГ ИМ В ПОМОЩЬ

Три рассказа

Наркоз

(Основан на реальных событиях)

 

Narcosis, греч. – оцепенение, онемение.

Искусственно вызванное обратимое

состояние торможения нервной системы,

при котором наступает сон...

 

Лев Семенович Циферблатов был убежденным атеистом. Причем, настолько убежденным, что изменить его мировоззрение не представлялось ни малейшей возможности. Еще, будучи юным пионером, он запальчиво кричал своей религиозной бабушке:

– Юрий Гагарин в космос летал и никакого там Бога не видел! Что? Куда Он спрятался?

Старушка ничего не отвечала новоиспеченному безбожнику, только вздыхала да гладила Левушку по кудрявой голове.

Ни для кого не секрет, что в 70-е годы прошлого столетия атеистическая пропаганда в советском обществе ослабла. Невысокая, согласно статистике, религиозность населения считалась пережитком прошлого, на верующих особого внимания не обращали. Правда и церковь, получив горький опыт хрущевской оттепели, держалась в тени. Наступило затишье. Но оно вовсе не значило, что идейные атеисты сдали позиции. Они продолжали свою незаметную кропотливую работу.

К тому времени, повзрослев и окрепнув, Лев Семенович закончил вечернее отделение университета марксизма-ленинизма и вдохновенно читал лекции в трудовых коллективах по линии общества "Знание", за что получал скромный гонорар – тринадцать рублей за лекцию с вычетом налога. Разумеется, лекционной работой он занимался не из меркантильных соображений, а по зову души и глубокому убеждению, что религия, как сказал классик, опиум для народа, а затишье на идейном фронте не что иное, как уловка затаившихся церковников.

Кстати, аргумент про полет Гагарина, спустя годы, Лев Семенович не забыл и частенько использовал в дискуссиях с мало просвещенной в вопросах религии рабочей аудиторией. Справедливости ради, скажем, что аргумент этот успеха  не имел. Его очень легко опровергали. Однажды кто-то даже крикнул из зала:

– Низко летал, вот и не видал!

На подобные реплики Циферблатов не отвечал, разводил  в стороны руки, дескать, что тут возразишь – действительно,  не видал!

Накануне нового тысячелетия, как известно, все переменилось, и лекции Льва Семеновича утратили свою актуальность, стали, проще говоря, никому не нужны. Теперь он смотрел по телевизору трансляцию церковных служб, плевался и даже допускал в запальчивости нецензурные выражения, осуждая тем самым попустительство властей.

– Мракобесы! – кричал он, вскакивая с дивана и грозя кулаком в пространство. – Что делаете? Кого воспитываете? Попов жирных кормите!

Голос отставного лектора срывался, объемистый живот колыхался под майкой волнообразно.

– Но пасаран! – громыхал с пафосом поставленным голосом Лев Семенович почему-то по-испански, и это уже было направлено, по всей видимости, к жирным попам, а супруга капала для него тем временем на кухне валерьянку.

Хрусталь в румынской стенке вздрагивал и жалобно звенел. Успокоительное начинало действовать, и Циферблатов, все еще обуреваемый духом несогласия, цитировал, но уже тоном ниже:

– Цивилизация не достигнет совершенства, пока камень последней церкви не упадет на голову последнего священника![1]

Жена, как некогда бабушка, вздыхала и, незаметно перекрестившись, выходила из комнаты, только по лысой головке Левушку не гладила.

Кроме атеистических убеждений, приобретенных, благодаря семье и школе еще в детстве и с годами укрепившихся, как укрепляется дуб, погруженный в воду, несгибаемый воин общества "Знание" Циферблатов  к шестидесяти годам имел розовую лысину, увенчанную по краям благообразной сединой и избыточный вес выше допустимого индекса массы тела. Все бы ничего, да носить этот вес становилось тяжело, появилась одышка, а когда Лев Семенович уже не мог без отдыха подняться на третий этаж, где он проживал, пришлось обратиться к врачу.

Кардиохирург Иван Николаевич Недорезов был знаком с Львом Семеновичем по обществу «Знание». Старые коммунисты обнялись, как друзья. Ознакомившись с результатами анализов Циферблатова,  доктор предложил ему лечь в стационар и сделать коронарографическое обследование сосудов сердца.

– Коронарка, мой дорогой, все покажет, – сказал он.

– Что покажет? – испуганно спросил Циферблатов.

– Не волнуйся, Лев Семеныч, – улыбнулся Недорезов. – Покажет, что нам делать дальше с твоим пламенным мотором.

– Что это за «коронарка»»? – с недоверием отнесся к незнакомому слову Лев Семенович.

Врач улыбнулся.

– Метод такой, диагностический. «Золотой стандарт», между прочим, в диагностике ишемической болезни. Точнее пока не придумали.

– А у меня ишемическая болезнь?

– По всей видимости, она, – уклончиво ответил Иван Николаевич.

– Ну, ничего угрожающего ведь нет?

– Пока говорить рано. Посмотрим. Может быть, стентирование после сделаем. На все Божья воля.

От последних слов врача Циферблатова передернуло, но он сдержался и, может быть, впервые ничего не сказал в защиту своих идеалов. Только и спросил дрогнувшим голосом:

– Я не умру?

– За это могу поручиться! – успокоил товарища Недорезов.

На операцию Лев Семенович согласился.

 

Наступил день операции. День, когда атеистический фундамент бывшего лектора общества «Знание» дал трещину. А случилось это так. В светлой, просторной операционной стояли три стола. Когда каталку с Львом Семеновичем ввезли в помещение, на двух из них уже лежали пациенты. Вокруг них суетились врачи. Раздетый догола и укрытый легкой простыней, Циферблатов, несмотря на сделанный ему в палате укол реланиума, волновался.

Подошел Недорезов. Лев Семенович не узнал его в белой одежде.

– Настрой боевой? – спросил белый человек глухим из-под маски голосом.

– А вы кто такой? – вопросом на вопрос ответил  испуганный Циферблатов.

Белый человек тускло засмеялся.

– Ну, Лев Семеныч, даешь! Не признал старого друга?

– А-а, – сказал тот и замолчал, потому что вдруг забыл имя и отчество Недорезова.

Наконец  шестипудовое тело Льва Семеновича переложили с каталки на операционный стол. Анестезиолог установил на левой руке его катетер и ввел внутривенный наркоз. Кровь понесла спасительный фентанил к сердцу и мозгу Циферблатова. А он мужественно смотрел в потолок, где посверкивала гранями зеркальная люстра.

Белый человек, имя которого Лев Семенович так и не вспомнил, склонился над ним и произнес бодрым тоном:

– Как дела?

Циферблатов улыбнулся гагаринской улыбкой и прошептал:

– Поехали!

Рукой махнуть ему не удалось, потому что руки Льва Семеновича были крепко зафиксированы. Он хотел возмутиться и выразить протест, но в этот момент фентанил достиг мозга, и Циферблатов  резко уснул. Вот тут-то все и началось.

Главному врачу позвонили из представительства МЧС по области и сказали, что, согласно анонимному сообщению,  в поликлинике заложено взрывное устройство. Указания были короткими.

– Действуйте по инструкции!

– Знаю без напоминаний! – раздраженно произнес главврач, положив трубку.

По инструкции надо было эвакуировать из здания всех – и персонал, и больных. Работа малоприятная, но, при известных обстоятельствах, необходимая. «Проверят и никакой бомбы не окажется, – думал главврач, отдавая распоряжения об эвакуации. – А вдруг?.. Что тогда?..». Инструкция предписывала эвакуировать больных, в том числе и операционных, в ближайший православный храм, что стоял бок о бок со зданием поликлиники и с которым было заключено на этот случай соглашение.

Хирург Недорезов, всплеснул руками, воскликнул:

– У меня трое под наркозом! Двое из них под общим! Шунтирование…

– Начали операцию? – спросил главный.

– Нет, но…

– Никаких «но»! На каталки и в церковь! Все равно спят… Выполнять! – по-военному рявкнул главврач.

Недовольный хирург отправился выполнять задачу. Таким вот удивительным образом лишенный сознания атеист Циферблатов помимо своей воли оказался в Божием храме в честь иконы «Всех скорбящих Радость», где в эти часы совершалась праздничная служба с пением акафиста Пресвятой Богородице. Лев Семенович безмятежно спал, и даже ни один мускул на его лице не дрогнул, когда каталку ввезли в притвор церкви и аккуратно поставили у стены. Его сон охраняла молоденькая медсестра с мешком Амбу[2] в руках на всякий случай.

Первое, что почувствовал Циферблатов – это тонкий незнакомый запах. То был запах афонского ладана, что, не жалея подсыпал в кадило протодиакон Димитрий. И в следующее мгновение хор грянул:

– Радуйся, Радосте наша!..

Лев Семенович так испугался, что не смог открыть глаза. Всем своим существом он осознал, что умер и находится на небе, и что жизнь за гробом, вопреки его убеждениям, существует. И еще он успел подумать, что душа его не может находиться в Царстве Небесном, а находится она совсем в другом месте.

Из груди Циферблатова вырвался жалобный стон, глаза, наконец, отверзлись. То, что он увидел, повергло его в еще большее смятение. А увидел Лев Семенович не что-нибудь, а картину Страшного Суда. Дело в том, что лицом Циферблатов был обращен на запад, а на западной стене притвора стараниями настоятеля митрофорного протоиерея Игоря были изображены иконописцами во всех подробностях адские муки грешников.  Грозный ангел раскинул крылья. В деснице он держал свиток, а в шуйце – весы. Тощие грешники, прижимая руки к голым животам, выстроились в очередь, с трепетом ожидали решения своей участи.

Голое тело Льва Семеновича под простыней задрожало и покрылось холодным потом. А в это время протодиакон Димитрий, воздев правую руку с двойным орарем горе, рявкнул оглушающим басом:

– И о сподобитися нам слышанию Святаго Евангелия Господа Бога молим!

Лев Семенович в священном ужасе сел на каталке и, откинув простыню, закричал не своим голосом:

– Господи, помилуй!

Стоящие рядом с каталкой прихожане кинулись в стороны. Медсестра самоотверженно пыталась уложить Льва Семеновича или хотя бы прикрыть его простыней, но у нее ничего не получалось.

Хор на клиросе во главе с регентом Марией от неожиданности присел и стройным аккордом без всякого камертона воскликнул в пятнадцать глоток:

– Аминь!

 

Удивила

 

Протоиерей Василий не любил давать наставления. А тут разговорился с молодым священником отцом Сергием, пятым по хиротонии в кафедральном соборе. Тот недавно закончил семинарию и только погружался  в приходскую жизнь. Вопросов у него, понятное дело, возникало много. Некоторые в семинарском курсе не поднимались. Вот и на этот раз он жаловался на долгую и нудную исповедь прихожанки.

– И ходит кругами вокруг да около, – с возмущением говорил он отцу Василию. – А конкретного – ноль! Называй грехи, говорю, а она опять сказку про белого бычка. Все они, что ли такие?

– Кто? – поинтересовался отец Василий, хотя, разумеется, понимал, о ком молодой батюшка говорит, но так уж он был устроен – любил ясность.

– Да ба.. Ну, женщины, конечно!

– Вон, что – женщины! Нет, такие не все. Но многие. – Отец Василий вздохнул и повторил: – Многие. К сожалению. Надо таких, как бы это сказать, тормозить, напоминать, что таинство – это таинство, а не беседа. Аккуратно, со смирением, но надо.

– Ага! – Криво усмехнулся отец Сергий. – Такую затормозишь!

– На психологию налегай. Хотя… – отец Василий снова вздохнул. – Женщины, они, известное дело, прямоты избегают. Да. Мужик ведь как кается? А просто. Понимает – пришел исповедаться, так исповедуйся. Без лишних слов скажет: « матерюсь», или «пьянствую», опять же – «украл», а то – «жене изменил». Никаких тебе нюансов. А ба…, то есть, женщина? Тут, брат, исповедь другая! Дело тонкое. Да и пустое на три четверти. Женщина вроде как подход ищет. Иногда так и не найдет. Говорит, говорит, а толку нет. Как ты назвал, «кругами ходит». Вот так, к примеру. Начинает: «Батюшка, я великая грешница!..». Такое зачало у каждой третьей. Ладно. Исповедуйся, говоришь ей, Господь всем дает возможность покаяться в своих грехах. И начинаются круги! «Вчера мы с подругой вечером шли в магазин…». Обрываешь ее вежливо. Мол, грех называй. А она «вот я и говорю, шли мы вечером…». Не надо мне прелюдий, опять тормозишь ее, говори о грехах, на исповедь пришла, каяться, а не байки рассказывать!.. Во-от… И все-то она никак не подберется, все-то не решиться грех назвать своим именем.

– И что же делать? – спросил сокрушенно отец Сергий. – Терпенья не хватает. Начнешь вразумлять, обидится, уйдет в другой храм, где будут слушать ее приключения. Найдутся ведь слушатели.

– Бог с ней! – улыбнулся отец Василий. – У тебя, что, других забот мало? 

– Хватает. А терпения вот не хватает.

– Хватит. Как у апостола Петра сказано? «Всякому с кротостью и смирением…»?

– С благоговением, – поправил старика отец Сергий.[3]

– Ну, вот так и ладно. По Писанию, значит. Мне один случай припомнился, к слову будь сказано. Тоже женщина на исповеди – удивила так удивила! Лет двадцать прошло, а все помню.

– Чем еще удивила-то?

– Слушай. – Отец Василий на минуту задумался, припоминая, видимо, те далекие годы, и начал рассказ. – Так вот, служил я тогда в Космодемьянском храме, что на окраине города, знаешь?

– Знаю, – кивнул отец Сергий. – Мы там с матушкой венчались.

– Слава Богу. Исповедников в те годы было великое множество. Церквей не хватало, а народ к Богу устремился по открытой-то дороге. Помню, крестил как-то в один раз сорок девять человек. Да… Было время. Теперь уж взрослых мало крестится, все больше младенцы. Оно и понятно. А тогда… Ну да ладно. Как-то накануне престольного праздника, в ноябре, значит, исповедуется женщина. В возрасте, далеко за шестьдесят, думаю. Даже имя ее запомнил – Кира. Истинно и есть – госпожа![4] Среди прочего и говорит эта Кира, что муж у нее был гуляка – пьянствовал, гулял в свое удовольствие, а жене – одни слезы. Это его грехи, говорю ей, он за них и ответит. Ты о своих рассказывай. «Так я, продолжает, о своих. Так-то вот жил муженек мой. Как сыр в масле катался и в одночасье, не протрезвев, и помер…». Я пытаюсь ее остановить, мол, помер и помер муж, что дальше? «Как что, батюшка? Не понятно разве? Он тут жил припеваючи, а я маялась. Теперь он помер и ему опять хорошо, а я все маюсь на этом свете!». Да с чего ты взяла, что ему хорошо, спрашиваю, а сам уже удивляюсь такому повороту. Может, он за дела-то свои земные мучается теперь? Она с искренним недоумением на меня глядит. «Мне-то, говорит, что до его мучений? Мне плохо – как при нем, так и без него. Такая злость на него кипит, сил нет!». Да ты что, толкую я ей, несешь? Ведь муж-то твой, слышишь, муж – мертвый! За него молиться надо… «Не могу за него молиться. Зависть одолевает, что ему всегда, как с гуся вода!». Так ведь грех тебе так-то думать, говорю ей. А она только плечами жмет. «Какой же это, толкует, грех? Ему – грех, да. А мне радоваться, что ли, когда ему бесстыднику все сладко, а мне – горько?». И ушла, сердешная, не покаявшись. – Отец Василий улыбнулся грустно, а молодой собеседник его засмеялся в голос. – Вот тебе пример женской исповеди, – сказал отец Василий. – Поди доберись до сути.

– Характер! – заметил отец Сергий.

– Не то слово! Как говаривал один мой прихожанин – «карахтер»! Воистину так.

На том разговор и закончился. Отцу Василию пора пришла начинать вечернюю службу, а отцу Сергию опять становиться к аналою на исповедь.

Бог им в помощь!

 

Кликуша

 

Поначалу я думал, что настоятель наш, отец Олег, которого за глаза на приходе звали Вещим, экстрасенс и гипнотизер. Я ошибался, конечно, но думал так, из песни слова не выкинешь. Ведь он как глянет своими стальными глазами, так душа в пятки и прячется. Как скажет одно только слово, так все его слушаются, даже псаломщица Лариса, у которой вообще авторитетов нет. Не подчиняюсь, говорит, никому, только Богу одному. А отцу Олегу подчиняется, я-то вижу!

Когда отец Олег принимал меня на работу (после травмы головы меня нигде не брали, а он взял и доверил сторожить храм Божий, что я и делаю по сей день), так вот, когда он принимал меня на работу, то задал вопрос, что называется, прямо в лоб. Веруешь, говорит, в Бога? Как же, отвечаю, не веровать, когда Он меня от неминуемой смерти спас? Это когда я в аварию-то попал. Трое погибли, а я – живой. Конечно, говорю, верую. Он еще спросил, не был ли я в секте и не занимался ли экстрасенсорикой. Спросил и так посмотрел, что у меня холодный пот на лбу выступил, и я вспомнил, что читал гороскопы. Но гороскопы ведь не то. Бояться мне было нечего, а все же испугался.

– Нет, – отвечаю, а голос дрогнул, – ничем таким я не занимался. У нас, говорю, в отделе (я в офисе работал до аварии), вообще никто ничем не занимается, только кроссворды разгадывают, а Светлана, секретарь, та в компьютере пасьянсы раскладывает целый день.

– Это меня не интересует, – сказал отец Олег и подписал мое заявление. – Пусть хоть в шахматы в рабочее время играют.

И ведь опять, как в воду глядел! Я и сам, бывало, играл с Толиком в шахматы – и в рабочее время. Тут-то я и подумал, что если отец Олег запросто мысли у людей читает, не иначе, как владеет гипнозом, или еще чем-нибудь таким паранормальным. Но вскоре я понял, что он не экстрасенс, просто сила у него от Бога такая дана. Может, у всех священников она есть, не знаю. А у нашего точно есть, примеров тому предостаточно. Вот хотя бы, как кликушу исцелил. Расскажу, хотя батюшка запретил мне болтать лишнее. Но это, кажется мне, не лишним, а напротив очень даже нужным.

Кликушу звали Ниной, она на каждую службу ходила, как по расписанию. Когда я впервые услышал, как она кричит, чуть сознание не потерял. «Свете тихий» поет наш хор и вдруг громогласно среди этой тишины раздается: «Нина! Нина!» И после паузы: «Мама! Мама!» А потом собачий лай. Настоящий, как будто наш сторожевой пес Трезор в храм забежал. Я такого не слышал никогда, испугался до смерти, убежал в сторожку, ночью просыпался раз десять, все слышался мне этот лай, да жуткий крик: «Нина! Мама!»

Отец Олег мне рассказал, кто такие кликуши – это люди, чаще почему-то женщины, у которых бывают истерические припадки, вот они и орут во весь голос. Бывает, что кликуши одержимы злым духом, который и заставляет их кричать. А еще он сказал, что есть и такие, что притворяются кликушами, чтобы привлечь к себе внимание. Но и это, мне кажется, воздействие темных сил, а так, зачем бы им внимание привлекать? Как оказалось Нина всегда кричит одно и то же, ну и по-собачьи лает. И что удивительно, я заметил, что кричит она на тех службах, на которых нет отца Олега. А когда он служит, стоит в уголке возле иконы мученика Трифона и помалкивает.

Что за чудо, думаю. Псаломщица Лариса объяснила мне это чудо. Раньше Нина кричала на всех службах, то есть и при отце Олеге. Однажды подошел он к ней и говорит, а сам в глаза смотрит, это Лариса тоже заметила: «Ты, говорит, Нина, вот что, перестань народ пугать! Иначе я тебя на службу пускать не буду. Поняла?» И что вы думаете? Перестала. Но как только нет в храме отца Олега, опять за свое: «Нина! Мама!»

Все-таки она одержимая. Я так думаю, отец Олег приструнил беса, но он время от времени возвращается и заставляет беднягу блажить. Увидит отца Олега, притаится, а как нету его – тут как тут! Хочу я сказать батюшке, чтобы он еще разок поглядел в глаза кликуше и окончательно прогнал беса. Пускай хоть в какую-нибудь свинью вселяется, как в Евангелии говорится. Но иногда меня одолевает сомнение, а может быть, Нина и не кликуша вовсе, а только внимание к себе привлекает, притворяется кликушей? Это у неё, конечно, получается. Тем паче и ее надо вразумить, а то – хор «Слава в вышних Богу» поет, и вдруг на тебе – собачье гавканье!

Не порядок.

 

---

[1] Высказывание принадлежит Эмилю Золя (прим. автора).

[2] Специальное устройство ручного типа, необходимое для вентиляции легких пациента.

[3] 1Петр.3:15

[4] Кира – госпожа, повелительница ().