Руслан ХАСЯНОВ. О ВОЙНЕ ОТ СТАРИКОВ. КОНЦЕРТ ПОД ОКНОМ. ОСОБЫЙ ПРИЗЫВ. Журнал «Вертикаль. ХХI век» № 104, 2026 г.

 

 

Хасянов Руслан Хамзаевич. Родился в 1972 года в Москве. Учился в Гуманитарном институте телевидения и радиовещания им. М.А. Литовчина, факультет журналистики. Член Российского творческого союза работников культуры. Автор еженедельной газете Главного управления МВД России по городу Москве "Петровка,38". Мастер-преподаватель защитной и контраварийной подготовки профессиональных водителей. В 2026 году вошёл в ТОП-20 мастеров короткой прозы Русского литературного центра. Награждён общественной наградой – медалью Патриот России. Живёт в Москве.

 

О ВОЙНЕ ОТ СТАРИКОВ

 

Бывало, попросишь деда рассказать о войне, а он задумается, уставится в одну точку и только через время начнёт говорить. Рассказывая свои военные эпизоды, дед никогда не смотрел на меня. Он смотрел в никуда. Будто туда, где идут бои, где вокруг его сослуживцы, где всё время пахнет порохом и кровью.

– Эх, сынок, нынче вспоминать всё это трудно. Повидали мы сынок, повидали!

– Часто было страшно, дед?

–А всегда бывало страшно. От начала и до конца. Самое неприятное то, что мы никогда не знали, куда нас гонят. Не знали, что будет через час, а может и через минуту. Бывало, готовились к бою, а бывало, бой начинался внезапно. Всё время нас гнали-гнали куда-то, перевозили, перегоняли. Бывало, не мылись подолгу. В снег садились, а вокруг всё серое!

– Что серое, дед?

– Вши сынок, вши. Мы их с рубах да с гимнастёрок в снег, помню, стряхивали. Спали-то всё вместе, как правило на холоде теплее рядом спать. Был у меня сослуживец, товарищ хороший, Григорьев его фамилия. Но вот только что-то не заладилось у него с командиром. Ух и не любил он его. Спать мало давал. Чуть что, Григорьев, чуть что Григорьев. Издевался командир над моим товарищем. Однажды не выдержал я, говорю командиру: «Так не годиться товарищ командир. Зачем вы над Григорьевым издеваетесь?» Он в ответ: «Что? Невмянов? Ну и до тебя ещё доберусь, татарская морда!». Прямо при всех ребятах меня обозвал. Обидно мне стало, но тогда я ещё не знал, что теперь он мне вслед всё время так будет кричать. Бывало: «Невмянов! Принести воды! И поживее, татарская морда!» Ну, довёл он нас с Григорьевым. Однажды решили мы командира проучить. Знали, что за это нас сурово накажут, может даже расстреляют, но проучить сволочь эту надо было. И вот однажды мы с Григорьевым после отбоя подкараулили командира и побили. Сначала, конечно, вызвали на разговор. Он начал оскорблять. Ну и намяли ему бока.

– А что вам потом было?

– Ой сынок. Потом нас в штрафбат с Григорьевым отправили. Ух, там и жарко было. Там же до смерти воюешь, обратно ходу нет. Или до смерти в бою или до первой крови, до ранения. В штрафбате в первом же бою моему Григорьеву осколком снаряда голову оторвало. Прямо на моих глазах. Жаль Григорьева, хороший парень был. А командира того после разбирательства тоже в батальоне не оставили. Перевели куда-то.

– Дед, ты-то как из штрафного батальона вышел?

– По ранению. Ногу порвало осколком и меня списали. Искупил кровью – это называется. Но не всё просто. Я помню тот бой. Каждый раз, конечно, страшно. Разбили нас тогда полностью. В котёл самый сунули. В самое пекло. Со всего батальона нас двое осталось. Поле боя затихло. Немцы идут, прочёсывают, раненных добивают. Рядом со мной тоже раненый малый. Немцы приближаются. Автоматные очереди тарахтят. Всё ближе они, ближе. Я и говорю этому парню, что рядом: «Нас сейчас добьют с тобой. Но ещё есть шанс! Давай доползём к орудию! Видишь там мёртвых много. Мертвецами накроемся и притворимся неживыми. Только ты не подведи. Тихо лежи. Когда подойдут, не дыши! Ну и поползли мы с ним к орудию.

– К пушке?

– Да, да, к пушке. Закапались под трупы. Немцы подошли, не обнаружили, что мы живы. Мы же на себя мёртвых втащили. Так вот и лежали. Жара. Лето было. Они портиться начали. А вылезти не можем, немцы ходят. Речь их слышна. Я думал задохнусь от вони, но жить захочешь – стерпишь.

– А нога?

– Нога кровоточила. Но не до ноги тогда было. Пролежали мы до темноты. А как стемнело совсем, выбрались и к нашим стали добираться. Еле дошли.

– А наши что?

– Ну что наши… В госпиталь отправили. Рассказали мы всё, объяснили. Кровью искупили. Потом меня в обычную часть определили.

Осколок из ноги деда тогда вынимать не стали. Нельзя было. Пострадало бы сухожилье.

– Дед, как ты палец потерял? – у деда отсутствовал указательный палец правой руки.

– Нам задание дали: доставить пакет в другую часть. Двоих послали. Меня и ещё одного парня. Надо было через лес пройти. Вокруг бои идут. Самое трудное асфальтовую дорогу пересечь, что по лесу проходила. На дороге немцы стояли. Пересечь незаметно не получалось. Пакет тот при мне был. Подошли к дороге, осмотрелись. Отдохнули маленько, и рванули. Немцы заметили, давай по нам из автоматов. Парень тот ещё на асфальте рухнул. Убили его. А я проскочил. Только руку обожгло. Вышел я один на ту часть. Говорю: «У меня пакет командиру!». Командир пришёл. Я в рукавицах. Докладываю, так, мол, и так, у меня для вас пакет. Снимаю рукавицу, а она не снимается. Тяну сильнее, а от боли в глазах темно. Тогда командир говорит: «Дай-ка!». Как он дёрнул мою рукавицу. Она снялась, а на руке пальца нет! Палец в рукавице остался. Ну, меня опять в госпиталь.

Молодых было жалко. Чем дольше воюешь, тем становишься опытнее. Молодые понапрасну подставлялись. Много ребят зазря полегло.

– При обороне Ленинграда как было?

– Ой, сынок… Всё было. С голоду падали люди, умирали на ходу. Жрать нечего. Но даже тогда мародёры были в городе. С ними разговор короткий – к стенке и амба! Помню, построил нас командир и говорит: «Не покупайте ничего в городе мясного и не обменивайте. По городу ходит человеческое мясо. И пронёс по шеренге котлету надломленную, а в котлете этой человеческий ноготь.

– Дед, ты собаку ел?

– Ел. Одну поймали, худущую. На баранину похожа.

– А кошку?

– Кошку есть не стал. Ребята ели. Мясо у кошки противное, синее какое-то.

– Когда в атаку бежать, а вокруг земля поднимается и грохот сплошной, бывало, что живот схватывало?

– Однажды бой шёл. К нам молодых тогда пригнали. Подползает ко мне один из них и говорит: «Миша! Миша, что мне делать? Я обосрался!». Я ему говорю: «Видишь немец лежит свежий! Только что завалили. Снимай с него портки, да надевай! У них кальсоны хорошие». А он: «Да ты что?». Я: «Ну, бегай обосранным!» Тогда тот паренёк снял с мёртвого немца кальсоны. Бой идёт, а он портки переодевает.

При лошадях какое-то время был. Лошади на фронте необходимы. Снаряды возить, орудия таскать. Лошадь пройдёт там, где машина застрянет.

Дед с любовью называл мне клички своих лошадей.

– Дед, как вам сообщили о победе?

– У-у, сынок! О победе нам сообщили у Берлина уже! Помню, как объявили, наш командир приказал доставить бочку спирта и две бочки пива!

При этих словах дед «расплылся» улыбкой. Рядом сидела бабушка.

– Ох, старый! Представляю! Небось, обпились тогда?

– Да! Да! Да! – с восторженной улыбкой подтвердил дед. – Ох и гуляли тогда, сынок! – добавил он.

Бабушка смотрела телевизор. Сегодня 22 июня. Она плакала. Снова и снова вспоминала, как забирали взрослых мужчин и молодых ребят на войну из татарского села Сабацай (Красная Горка), что в Нижегородской области. Забрали всех и сразу. Сбор был у сельсовета. Две грузовые машины села с шофёрами тоже отправлялись на войну. В эти два грузовика всем было не поместиться. Большинство из села уходили пешком. Восемьдесят семь человек под стоны и плач матерей, жён, сестёр, детей. Женщины остались без мужчин. Тяжкие годы непосильного труда на селе без мужских рук. Оставались только старики, больные и несовершеннолетние.

Воспоминание бабушки переходило на воспоминание объявления Победы. В тот день бабушка работала в поле. Вдруг, верхом на лошади во весь опор скачет – бригадир, мужчина-инвалид, вернувшийся с войны.

– Женщины! Победа! Война закончилась! Победа!

Женщины побросали вилы, начали кричать и плакать. Некоторые в шоке катались по земле и сильно плакали. Были и те, кто даже кусал землю в этом стонущем плаче. Из восьмидесяти семи мобилизованных, в село Сабацай (Красная Горка) в Пильнинском районе вернулись лишь десять человек. Все инвалиды. Кто-то без руки, кто-то без ноги, кто-то без глаза.

Шелестят от ветра нижегородские поля зелёной травой и рожью в окрестностях села Сабацай (Красная Горка). Всё то же солнце, всё та же трава. По извилистой просёлочной дороге катится группа мальчишек на велосипедах. Это потомки тех, кто отдал свои жизни за мир на нашей земле.

 

КОНЦЕРТ ПОД ОКНОМ

 

Таксист. Это слово меняет определяющее с переменой эпох и обстоятельств. Таксист в капиталистической стране и государственный сотрудник такси СССР – два разных человека во всём. Настолько разных, что кроме руля между ними нет ничего общего. В СССР было немало шофёров такси с высшим образованием. Шофёр, воспитанный в советском обществе, не шёл в сравнение в жизненном опыте со многими деловыми представителями сегодня. Среди советских водителей московского такси встречались и ветераны Великой Отечественной Войны. Именно поэтому чаще всего отец Романа вступал в диалоги с шофёрами.

Если мальчик Рома ездил куда-то с отцом, то исключительно на такси. Однажды такой разговор запомнился ему навсегда.

Я пошёл в первый класс, в школу на Добрынинской. Это был сорок пятый год. Рядом с нашей школой пленные немцы строили дом. Кирпичная выкладка. Работали качественно. После третьего урока у нас была большая перемена с завтраком. Как-то один раз получилось так. Мы из окон школьной столовой и коридоров наблюдали за работающими немцами. Кто-то из пацанов кинул им кусок бублика. Что тут началось. Они кинулись к куску как голодные собаки. Мальчишек это удивило. А может жалко их стало. Мы же были первоклашками. Тогда каждый школьник, кто был у окна, стал отламывая от своего бублика куски и кидать пленным. Они их ловили подпрыгивая. Пыль поднялась. Они падают, кидаясь к кускам, а нам забавно. Дети же. Так и повелось с того дня: почти все дети школы открывали окна и кормили пленных немцев. Даже спорили, кому из толпы немцев данный кусок бублика достанется.

Некоторые немцы умели играть на губной гармошке. У тех, кто отыгрывал нам концерт, куски не отбирали никогда. Отыграл мелодию, значит только его кусок. Потом песню «Катюша» выучили и уже организовано нам её исполняли. Заранее по времени под окнами выстраивались. Выступят к концу перемены, а мы им завтраки свои сбрасываем.

Запомнился Роме тогда рассказ отца таксисту. В свои восемь лет он ещё не мог знать, что через восемь лет, уже в свои шестнадцать, со своими товарищами он будет петь песни под гитару под окнами цеха готовой продукции табачной фабрики для девушек-сотрудниц. А девушки за исполнение песен буду скидывать им пачки сигарет и бумажки с номерами телефонов или даже признаниями в симпатии. А рокерская часть их компании будет исполнять трюки на мотоциклах для этих красавиц ради сигарет и флирта.

 

ОСОБЫЙ ПРИЗЫВ

 

Осенняя ночь 1939 года в татарской деревне Красная Горка (Сабацай), что в Пильнинском районе Горьковской области. Темно. До прихода электричества в далёкие деревни ещё долго. На выходе из деревни слышалось шарканье пешего хода двух человек. Молодые ребята-призывники на срочную службу в армию выходили из деревни. К восьми утра нужно быть на сборном пункте в районном центре – селе Пильна, до которой двадцать пять километров или четыре часа быстрого хода. Там железнодорожная станция.

Холодная ночь в особенно плотной темноте ощущалась как никогда. Уходить из деревни не хотелось. От стужи не спасали телогрейки. Ребята не знали, что в сравнении с тем, что им предстоит впереди, этот холод на просёлочной дороге будет вспоминаться им горячим теплом. Ну, это будет потом, а сейчас две пары лаптей, в которые обуты деревенские парни, беспорядочно шаркали о затвердевший грунт в тишине просыпающегося утра. Мукмин и Мялик рассчитывали на подводу, которая их нагонит. К главной дороге, ведущей на Пильну, примыкало множество просёлков от русских и татарских деревень, расположенных в районе вперемешку.

В 1939 году было объявлено о смене призывного возраста для службы в армии – восемнадцать лет стали годом самого массового призыва новобранцев на срочную военную службу. Со всей округи призывались ребята, потому вероятность появления подводы была велика.

– Мялик, ты чего молчишь? – спросил друга Мукмин.

– А что говорить? Силы беречь надо. Хорошо, если подводу встретим где-нибудь за поворотом на Мочалеи.

– Я и не спал почти. – Вновь обратился Мукмин к Мялику.

– А я спал, потому что ничего не изменить. Переживаю только: мама дождалась бы. Болеет. Боюсь – помрёт, не дождавшись моего возвращения. Сестрёнка с братиком тогда на кого останутся? Хотя им и так теперь придётся не сладко. Ты же знаешь, с четырнадцати лет, как отца не стало, я их кормлю. Хорошо ещё, что дядюшка Анвар взял к себе помощником в колхозную кузню.

– Что-то ноги мёрзнут, – пожаловался Мукмин.

– Не отвалятся твои ноги. Я когда в кузню к дяде Анвару ходил зимой, у меня лаптей не было. Ноги в тряпки закутывал и бежал по снегу в мороз. Сейчас мы в лаптях, радуйся.

– Я вот думаю – старослужащим не понравится, что мы говорим с татарским акцентом. Наверно бить будут?

– А ты говори без акцента!

– Я Мукмин, ты Мялик – не запомнить, не выговорить. Может как-то иначе представляться при знакомствах?

– Не знаю как ты, а я буду называться Мишей. Так запомнить проще.

– Хорошо, тогда я Максимом. Так русские в нашей деревне меня зовут… А где наши-то остальные из села?

– Наверно с вечера в Пильне.

– Да не переживай ты, Мялик! Успеешь к маме своей вернуться. И с сестрёнкой, братиком ничего не случится. Соседи помогут с едой. Нам два года всего служить!

Ребята не знали, что Мялику будет суждено вернуться домой не через два года, а через шесть лет. Судьба Мукмина сложиться ещё тяжелее. Пройдя испытания, сравнимые с адом, он появится в деревне через семь лет. Когда до окончания срока службы каждому из них будет оставаться три с половиной месяца, начнётся самый тяжкий период их жизней.

В это утро они не знали, что скоро расстанутся друг с другом, и вновь встретятся только через долгих десять лет.

Начало рассветать. По-осеннему желтеющим полям забелел туман, как пар из деревенской бани. Зачирикали редкие в эту пору птицы – как прощание родных чернозёмных полей. Позади раздался грохот нагонявшей их подводы. И вот уже сидят на телеге, всё дальше уезжая от родных мест. Словно лодка, разрезающая гладь пруда, лошадь преодолевала влажный туман.

Пройдя медосмотр на сборном пункте, получив предписания, они вместе сядут в эшелон, который довезёт их до города Горького. Там, судьба разведёт их по разным частям света, на которые тьмой наступала страшная война. Мукмин окажется в сапёрной части под командованием генерала Власова. В 1942 году дивизия будет взята в котёл, и он вместе со многими солдатами попадёт в плену, отправится в концлагерь. Оттуда совершит побег с несколькими товарищами. В тихой деревне остановятся для отдыха. Местные женщины четверых беглых узников накормят, натопят баню, позволят ночевать. Хозяйки ножами соскоблят вшей с их одежды. Но предатель сообщит о них немцам. И снова концлагерь с более тяжкими издевательствами. Позже Мукмин Багоутдинов будет отправлен во Франкфурт на Майне, как единица трудовой эксплуатации. Только в 1945 году его освободят американские военные. Мукмина восстановят в рядах Красной Армии и только в 1946 году ему доведётся вновь услышать щебетание птиц на горьковских полях.

 

Спустя десять лет.1949 год

 

– Сходи в магазин, Мялик, – сказала сестра брату. – Прогуляйся. А то в Москве сидишь в тесной коммуналке, здесь в деревне на улицу не выходишь.

Напротив магазина небольшая площадь. Мялик издалека заметил худую фигуру мужчины. Всмотрелся. Это был Мукмин. Мялик замедлял шаги по мере приближения к односельчанину. Они неотрывно смотрели друг на друга. И глаза их прослезились. Каждый порывисто сделал шаг навстречу, они крепко обнялись. Мялик произнёс:

– Здорово, друг.

– Здорово! – Столь же сипло ответил Мукмин.

– Ну, как?..

– Лучше не рассказывать, – прошептал Мукмин.

– Ну, ты и не рассказывай.

Они оба молчали. И были счастливы, что продолжается жизнь.