Валерий СДОБНЯКОВ. ЯБЛОКИ РУССКОГО САДА. Часть 1

                                                

На фотографии: Валерий Сдобняков в Переделкино у Олега Николаевича и Нины Николаевны Шестинских

ЯБЛОКИ РУССКОГО САДА

 Часть 1

За окном моего деревенского дома стоят по-осеннему отяжелевшие, увешанные сочными и красивыми плодами яблони. Это тем более удивительно, что прошедшая зима выдалась малоснежной и очень морозной, жестоко морозной. И я с декабря по февраль, как и многие знакомые мне люди, гадал – вымерзнут деревья, много лет назад мной самим посаженные у крепкого пятистенного бревенчатого дома, или погибнут под натиском безжалостной стихии.

         Вообще-то, сразу за Волгой берет свое начало бескрайняя матушка Тайга. И тепло сюда, хоть и разница с доволжскими землями всего-то в двадцать-тридцать километров, приходит на две недели позже. Потому, когда высаживал я саженцы яблонь у себя под большими, для вольного взгляда окнами специально выстроенной для созерцания веранды, доброхоты меня всячески отговаривали. Называли эту затею пустой и даже посмеивались: «Ты же видишь, что ни у одного дома в нашей деревне яблони не растут. А ты что же, думаешь всех умнее?». 

         Да ничего я не думал. Просто хотел, чтобы у моего дома росли яблони, и потому их сажал. И еще, в деревне действительно ни у одного дома яблонь посажено не было. Но прежний хозяин моего дома наперекор всему взял и посадил два дерева – антоновку и осеннюю полосатую. И деревья прижились, выстояли. И по сей день дают отменный урожай. Потому иногда и приходится задуматься, что лучше – поступать, как принято, «как все» или так, как подсказывает тебе твое сердце.

         Конечно, и на собственном пути будут потери, неудачи, ошибки. Будут разные и не всегда приятные обстоятельства. Два дерева, уже одарившие меня замечательно невероятно сочными, кисло-сладкими плодами в одну из недавних зим погибли, опаленные злым холодом. Но это моя потеря, и я не уверен, что не будь ее, моя жизнь от этого стала бы счастливее. Иногда и потери вместе с горечью вселяют в сердце еще что-то дорогое, заполняют его благодарной памятью за то, что эта потеря стала возможной. Ведь до нее была иная наполненность жизни, которую мы по достоинству и можем оценить только со случившейся, произошедшей утратой.

         Неуловимо и быстро спускаются в сад за окном влажные, туманящиеся сумерки. Деревья теряют свои очертания, пропадает густо-зеленая пышность приготовившейся к увяданию листвы. И лишь яблоки яркими желтыми фонариками продолжают мерцать непостижимым, неведомо откуда берущимся светом.

         Вот и мне пора на своей веранде включать свет. Знаю, что стоит только мне это сделать, как тотчас вокруг многое изменится. А мне так не хочется этих перемен. Но что делать. Время! Слишком многое в жизни оно нам диктует. И увы, нам приходится ему подчиняться. Но и это подчинение всегда ли ведет к худшему?

         Я встаю с кресла, взяв в руки с колен журнал «Слово», где опубликован задушевно пронзительный и философско-мудрый рассказ моего старшего товарища Олега Николаевича Шестинского, и осторожно щелкаю рычажок выключателя.

         Свет заливает большую комнату, стеллаж, заставленный вазочками, кувшинчиками и прочими баночками, чайничками, солоночками – трофеями бесконечной хозяйственной деятельности моей неугомонной супруги. Живые же яблони за окном, только что так услаждавшие мой взор истинной красотой, мгновенно гаснут, теряются во мраке. Потому мне и не хочется здесь оставаться, и я ухожу к себе, поднимаюсь на второй этаж, туда, где стеллажи с книгами, папки с рукописями, чтобы еще раз перечитать исповедальное «Серафимовское кладбище» дорогого мне человека. 

 

* * *

         Как я должен благодарить судьбу за то, что неведомыми для нас путями она соединяет разрозненные человеческие судьбы и сердца, жаждущие понимания и братской любви!? Неявная, где-то глубоко таящаяся, но именно эта жажда толкнула вдруг незнакомых людей, разъединенных десятилетиями возраста к общению и бережному отношению друг к другу. Другого объяснения нашему знакомству я найти не могу. А раз так – то все это промыслительное. Хотя то, о чем я сказал выше, имеет и еще одну, безусловно главную составляющую – творческую.

         К тому моменту, когда Николай Переяслов в своем кабинете в здании Союза писателей России передал для «Вертикали» рукописи рассказов Олега Николаевича, при этом попытавшись объяснить кто он такой, имя поэта Шестинского было мне прекрасно известно. Еще в тех далеких семидесятых годах прошлого века – со времени моей литературной молодости, я читал его стихи. Но рассказы! Эта грань писательского таланта Олега Шестинского как-то прошла совсем мимо моего, в общем-то, заинтересованного читательского внимания.

         Хотя, для начала необходимо поведать, как я вообще оказался в здании Союза на Комсомольском проспекте, 13. Виной всему все тот же журнал «Вертикаль». После двух лет издания мне захотелось услышать отзыв об альманахе (тогда журнал был еще альманахом) со стороны. Знающие люди посоветовали обратиться к Переяслову. Я позвонил Николаю из Нижнего, и он с полным радушием откликнулся на мою просьбу. Книжки «Вертикали» я ему выслал, а потом и сам приехал в Москву для личного знакомства. Тогда же перед отъездом и получил рукописи Шестинского для своего издания. Прочитал их, не откладывая, сразу, еще в поезде на обратном пути в Нижний. И тут же в уме составил ответное письмо автору, явно провоцируя его на дальнейшую переписку. Зачем? Да потому, что в рассказах мировоззрение Шестинского, в безоглядной открытости – я в какой-то миг ощутил полную гармонию с собственными взглядами и жизненными оценками. Рассказы «Мать моей матери», «Когда я думаю о Ксении блаженной с кладбища Смоленского», «Апокриф об Иисусовом цветке» были написаны на совершенно обезоруживающей ноте внутренней откровенности, стремящейся к исповедальности (а то и переходящей в нее). Глубокий жизненный опыт естественно и гармонично сочетался в них с непосредственной (почти что с юношеской) восприимчивостью окружающего мира, небезразличием к нему. И те глубокие экскурсы в историю (даже в мифологию), что совершал в своих рассказах автор, не закрывали для меня сегодняшнего дня. Из сегодняшнего времени я сопереживал и переживал вместе с теми (и было это для меня совершенно естественно, органично, будто все происходящее совершалось сейчас, заставляя меня становиться соучастником событий), кто был за десятилетия и столетия до меня.

         Что же мне позволило все это пережить? Что ввергло меня в стихию авторского чувствования, авторского осмысления? Вера! Даже письменное обращение автора к еще совершенно незнакомому журналу было наполнено этим чувством и заканчивалось такими словами: «Обнимаю вас, братья!..».

         Искренняя и глубокая вера, пронизывающая мировоззрение много повидавшего и пережившего творца слова. Русская Православная вера, дающая возможность ощутить свое пребывание на земле, как нечто надвременное, вечное,  связанное не только с давно ушедшими поколениями, но и идущими после нас.

         Но, кроме этого, были у прочитанных мною произведений и другие, чисто художественные, творческие достоинства. Рассказы были написаны особым художественным языком, образным и несущим свой, непохожий ни на чей другой ритм, свой темперамент, образный колорит и в то же время определенную отстраненно-философскую сосредоточенность. Особенно рассказ «Мать моей матери» – о бабушке, блокадном ленинградском холоде и голоде, о детстве, о всем том страшном и непереносимом, что выпало на долю автора в те начальные годы его жизни. Но что значит – «непереносимом»? Ведь перенесли, выдюжили, выжили. И все это в условиях невероятных, несопоставимых с жизнью. Так за счет чего же?

         «Священник с бескровным, выбеленным ликом ветхозаветного пророка окормлял паству. Он толстился фигурой, потому что под рясу напялил стеганый ватник, перевязался шерстяным поясом, тупоносо выставлялись из-под одежды валенки. Как-то он глухо выстонал с амвона в мороз, приледенивший все живое: «Отроки и старцы, наденьте шапки. Грех – на мне». Но никто не уберегся от стужи ушанками, сжимали шапки в руках, словно готовились к жертвенности. Причастие разбавлялось теплой водой до того, что едва лишь отсвечивало розовостью. Пар из уст прихожан воскуривался, не тая, будто выдыхалась сама молитва. Нищих с протянутыми руками не обнаруживалось – все были нищими перед Богом.

         На улице – мнилось – теплее, сырость и промозглость каменного чрева храма улетучивались на вольном, жгучем морозном воздухе. Бабушка, выйдя со мной из храма, непременно крестила меня, обласкивая уверенностью: «Еще один шаг к жизни. Помни».

         Вот все это, прочитанное и вроде бы даже пережитое мной самим, и позволило, в какой-то миг, обнадеживающе обрадоваться – в альманах пришел очень интересный и самобытный автор.

         Я не ошибся. Когда рассказы были напечатаны, на них сразу обратили внимание читатели, критики. Но, главное, завязалась наша творчески-плодотворная дружба, позволившая мне прочитать многое, что вышло в последние годы из-под пера писателя. В том числе и пока еще неопубликованное, рукописное.

         Но на мое личное письмо Олег Николаевич тогда ответил все-таки с некоторой осторожностью и даже недоверчивостью, что, впрочем, вполне объяснимо. Известный поэт, писатель, автор огромного количества публикаций и нескольких десятков книг отвечал на письмо совершенно незнакомому как в творческом, так и в человеческом плане издателю неведомого провинциального журнала. Каким же еще мог тогда быть ответ?

         Но, что называется, «шлюзы открылись», «искра пробежала» и переписка наша, творческое сотрудничество приобрели самый полный, с обоюдной приязненностью, характер. А примерно через год, осенью 2003 г., мы впервые познакомились воочию, встретились, и Олег Николаевич вновь поразил меня душевной открытостью и своей опережающей доброжелательностью. И что греха таить – большинство людей при близком знакомстве друг с другом почти всегда держат в уме мыслишку, мол, посмотрим, как ты будешь ко мне относиться, как себя поведешь, а уж, глядя на это, и я определюсь. Шестинский же встретил меня, как доброго и близко знакомого ему человека.     

         Без устали целый вечер проговорили мы тогда с Олегом Николаевичем, затрагивая самые разные темы – от политики до истории. Но все-таки центром, главной составляющей долгой нашей беседы была литература.

         В завершение всего, уже поздно вечером, уложил меня Олег Николаевич спать в своем кабинете, в святая святых для писателя, где стены от пола до потолка заняты полками с книгами, а над письменным столом висит родовая бабушкина икона Иверской Божией Матери, блокадная спасительница и путеводительница на протяжении долгой и щедро отмеренной Богом жизни.  

 

* * *

         За то время, что мы знакомы и творчески сотрудничаем с Олегом Николаевичем у себя в «Вертикали», мы много печатали его прозы, поэзии, переводов с болгарского. И всегда для журнала эти публикации были важны. Они давали изданию совершенно особый нравственный импульс. Но ведь кроме «Вертикали» в это же время писатель публикует в совершенно разных изданиях (газетах, журналах и альманахах) множество других произведений. Работоспособность Шестинского просто уникальна. За один год он создает такое количество произведений в поэзии, прозе, публицистике, эссеистике, мемуарных очерках, что не всякому литератору под силу написать и за всю прожитую жизнь. Конечно, далеко не все, может быть, даже малая часть, но все-таки кое-что и до меня из литературных новинок от Шестинского доходило. Отчего мое удивление и восхищение этим автором только возрастало. К тому же я попытался наверстать упущенное и некоторые прозаические книги Олега Николаевича прошлых лет взял для прочтения в городской библиотеке (Поэтические сборники, журналы с публикациями стихов у меня были и раньше, а многое так и осталось в домашней библиотеке до сих пор). Все узнанное я как-то для себя попытался объяснить, оценить. Но, не имея ни сил, ни возможности, а, главное, способности окинуть взглядом весь творческий путь, пройденный Олегом Шестинским, я взял на себя смелость попытаться порассуждать лишь над одним, но основополагающим для творчества последних лет аспектом литературной деятельности писателя. В своем кратком определении он (аспект) звучит примерно так – личность и Совесть, страсть и Ответственность, ненависть и Сострадание. Иными словами – человек и Бог.

         Как это зачастую и бывает, духовный путь художника, если творчество его находится в движении, в развитии, ярче всего виден в сравнении произведений, написанных в некотором временном отдалении с созданными сейчас, в сегодняшние сроки.

         Одна из первых прозаических книг Олега Шестинского называлась «Голоса из блокады», и рассказывалось в ней все о той же тяжелейшей девятисотдневной блокаде, о которой мы уже говорили в этой заметке. Но какие, в первую очередь, мысли, ощущения овладевают автором в этой книге? Есть ли уже в ней ощущение той прозы, к написанию которой позднее придет писатель? Есть ли в ней (а книга писалась, как можно сделать вывод из времени ее публикации, в 70-80-е годы ушедшего века) ощущение Бога, ощущения, которые буквально пронизана последующая проза Олега Шестинского? Я могу с полной ответственностью констатировать – безусловно! И появление в дальнейшем глубоко осознанных в вере, православии рассказов, очерков, статей этого автора – абсолютно логический исход из его «Голосов из блокады». Хотя в первой книге напрямую эта тема не поднимается и не разрабатывается. В ней еще нет осознания (внешнего, потому что внутренне автор живет совершенно в эстетике, философии, мироощущении глубоко, на генетическом уровне, доставшемся от предков, верующего человека) Бога, как «владыки живота», но не жизненные приоритеты, которыми руководствуется подавляющее большинство из тех многочисленных героев, чьи истории нашли отражение на страницах книги, говорят, что честь, совесть, любовь, сострадание для них превыше всех испытаний, лишений, страданий и разочарований. Ибо, поступившись ими, еще можно получить физическое насыщение, можно продлить дни своей физической жизни, но невозможно обмануть Совесть, избежать мучительного и тягостного, поселившегося в душе сознания греха. Поэтому, несмотря на все ужасы, страдания, смерти – эта книга о свете. Это гимн жизни! И, в первую очередь, жизни в духе. Примеров, подтверждающих мою мысль, мои ощущения, в каждом рассказе книги множество. Перечислять их нет возможности. Легче перечитать под таким взглядом заново «Голоса из блокады» от первой до последней страницы. Это совсем не означает, что писатель в своих документальных повествованиях однобок, неискренен. Вовсе нет. Вся ужасающая правда человеческой трагедии с предательством, жестокостью, воровством, спекуляцией, стремлением выжить, пусть даже за счет смерти другого человека, обман и попытка как-то устроиться, изловчиться, приспособиться, обогатиться на человеческом горе и отчаянии в эти страшные для города испытания – все это Шестинским представлено в публикуемых рассказах честно, без лукавства и приукрас. Говоря же о «свете», о «гимне жизни», я имею в виду приоритеты, расставленные писателем в своих произведениях. Поэтому, пусть нас хоть и возмущают Тусенька со своим Хозяином из рассказа «Прощание с книжным шкафом», Семен Семенович из рассказа «Съем Съемыч», Римма из рассказа «Жила-была Шура» и т.д., паразитирующие на человеческом горе, но не они, не эти люди, не эти персонажи - герои рассказов о блокадном Ленинграде, потому что всегда им противостоит как бы высшая человеческая совесть – Дарья Ивановна («Дарья Ивановна и Сидоров»), Маша («Смертью смерть поправ»), Аня («С такой пронзительной силой») да и подавляющее большинство остальных человеческих судеб, описанных в книге «Голоса из блокады».

         Но неразрешимость для себя в полной мере такого вопроса, как мистическая составляющая мира, не оставляют Шестинского в покое, и в своей следующей прозаической книге «Пляшущая бутылка над Бермудским треугольником» (жанр которой автор определил как «фантастическая проза»), в рассказах «Звезда Чемоданова», «Полет над смертью», «Я полюбила князя Святополка…» и в рассказе, давшем название всей книге, он вновь пытается осмыслить неведомое, рассказать о непонятном, невероятном, но, однако, существующем. Не буду утверждать, что все в этой книге меня устраивает. Да и возможно ли это в принципе? В своем предисловии к «Пляшущей бутылке…» автор пишет: «Таинственные явления – это не досужие вымыслы. Они пронизывают нашу реальную жизнь. Только ограниченные, недалекие люди отметают неопознанное, как несуществующее». Отмечая далее, что «в моем сознании как бы накопилось ощущение тайны», он, тем не менее, заканчивает свое вступительное слово такой фразой: «Я не считаю возможным всуе касаться божественной силы. Но есть эта сила – опыт многовекового развития человечества тому свидетельство». И тут же пытается в рассказах этот опыт осмыслить, но не столько через духовный труд, сколько через некие логические, все-таки более внешние, поверхностные построения в разработке темы. Но ничего страшного и предосудительного в этом нет. Практически все, за исключением гениев, проходят именно этот путь, прежде чем им откроется нечто высшее, станут неким образом понятны высшие законы движения и развития духа. Прежде, чем сама логика человеческой жизни в зависимости от логики его духовного роста, развития будет открываться писателю в чуть уловимых душой предчувствиях, движениях.

         Поэтому и рассказы из этой книги, в первую очередь, интересны, как вехи духовного труда автора, как осмысление им приоритетов, главных направлений в своем творчестве. В конце концов – как выбор основополагающего пути.        

         И вот, буквально, россыпь последующих рассказов Олега Шестинского появляется в журналах «Слово», «К единству!», «Смена», у нас в «Вертикали», попадают ко мне в рукописях. И хотя они совершенно разнятся по сюжетам, по своему мироощущению, они очень близки друг к другу. И потому воспринимаются как нечто единое, целостное и до беззащитности откровенное – как исповедь.

         Эти рассказы в любом открытом для сострадания человеческом сердце вызовут потрясение своей чистотой, совестливостью. Есть в них что-то от первозданности, бесхитростности чувств. Вот, например, рассказ «Молитва радости», опубликованный в журнале «К единству!» (журнал Международного Фонда единства православных народов, № 4 2002 г.). Фабула его довольно проста и незатейлива. Сюжет тоже абсолютно, как говорится, «из нашей жизни». До боли в сердце любимый, родной человек – внучка уезжает с родителями на постоянное место жительства в Соединенные Штаты. Рвется в сердце деда некая нить (рвется с тоской, болью), связывающая его не только с внучкой, как с безмерно любимым человеком, но и с чем-то не сразу уловимым, объяснимым. Рвется с этим отъездом связь времен, происходит изменение бытия. Может быть, это еще не совсем понятно расстающимся, не осознается ими в полной мере. Но душа скорбит, душа мятется, внутренний мир деда терпит насилие над собой, потому что от него отрывают то, без чего ему в этом мире будет горько и одиноко. И все это, все ощущения и переживания передаются читателю исподволь. Более того, они даже вступают в полное противоречие с внешней канвой сюжета, ибо там-то причин для переживаний как раз никаких нет. Там как раз все очень хорошо, благополучно. И внучка, и родители начинают новую, устроенную и очень обеспеченную жизнь в полном достатке. Но от чего же тогда по прочтению «Молитвы радости» хочется плакать?

         Правда, сквозь весь сюжет Олегом Шестинским проводится (и как ему, видимо, кажется - главное) тема патриотического, православного воспитания маленькой Насти. Для этого дед ей читает сказки Гаршина, пересказывает древнюю русскую историю, приобщает к православию, разучивает молитвы. Безусловно, все это важно. Но это внешняя канва повествования. Главное же происходит где-то в глубине рассказанной истории, не уловимо, не обозначено строчками и буквами. Происходит чудо творчества, чудо сотворения образа, чудо передачи нечто такого, что идет от сердца повествователя в сердце читателей. Рождается единение в духе и это счастье, это победа, ради этого и должно писать, творить.

         Или вот другой рассказ, более «научный» или, может быть, выразиться так – более интеллектуальный «Молись!.. Мы еще сможем…». Он и внешне выстроен сложнее с «исторической нагрузкой», требующей от читателей определенной подготовленности. И очерковая направленность сюжета первоначально настраивает на большее подключение ума, интеллекта, нежели чувства. Но все это смущает только в самом начале чтения.

         Внутри рассказа разбивка сюжета происходит как бы на две составляющие, где первая (историческая) часть, в которой повествуется о жизни и скитаниях «Божьего человека» Елизария в дивный Царь-град, который в конце своего земного срока принял постриг в именем Ефросина и основала скит, возле которого после его смерти «хлопотами богомольцев вознесся монастырь по имени Елизария».

         В этом монастыре подвизался дивный старец Филофей, который в 1524г. писал: «…Все христианские царства пришли к концу и сошлись в едином царстве нашего государя, согласно пророческим книгам, и это – российское царство: ибо два Рима пали, а Третий стоит, а Четвертому не бывать…». И еще много цитат приводит автор в этой исторической части рассказа, которая плавно перетекает во вторую сегодняшне-событийную, что в итоге придает действию и динамику движения, и в то же время связывает его с огромным историческим пространством, на фоне которого происходит осмысление героем своего пути, своего предназначения, своего жизненного места.

         В этом плане «Молись!.. Мы еще сможем…» явно перекликается с опубликованной в «Вертикали» повестью Олега Шестинского «Жил-был во вселенной…».

Вообще, подобный прием не единожды используется писателем в своих произведениях, и ничего в этом плохого нет. Лишь бы достигалась главная цель задуманного. Только бы читатель не оставался равнодушным, холодным.

         В этом рассказе вторая часть имеет историческое и философское продолжение первой. Потому что главная идея первой – донести до читателя основополагающую идею о том, что Россия есть Третий Рим, а Четвертому не бывать, пусть хоть и довольно конспективно изложена, но цели своей достигает полностью. Во всяком случае, для читателя подготовлена. Но вот действие переносится в наши дни. Герой рассказа (а теперь повествование идет уже от первого лица) приезжает во Псков и посещает развалины рухнувшей в 1989 г. колокольни Елизарьевского монастыря. Разговаривает с дедом о случившемся и по поводу всего прочего, происходящего как вокруг святыни, так и вообще в стране.

         В итоге же вся эта сложная и напряженная духовная работа заставляет героя иначе взглянуть на действительность, на свою прожитую жизнь. Он переживает глубокое духовное очищение, катарсис. Ведь речь идет о судьбах Божиих. О спасении, о вере, о чуде для его любимой Родины – России.

         Что же касается окончания рассказа, то здесь уже личное авторское переживание в продвижение этой идеи к читателю окрашивается в чрезвычайно эмоциональный и экспрессивный порыв. Для меня всегда в прозе было украшение, почти что главным достоинством – открытость чувств, обнаженность переживаний. Лишь бы только все было не нарочито, без фальши, без игры на публику (читателя).

         Сам случай, который собственно и привел повествователя в эти края – с рухнувшей колокольней (и ведь символ же, да еще и какой – в России-то, на святой-то Руси), явно к этому располагал. Но Шестинский справился с соблазном, используя его очень тактично, без лишних спекуляций на эту тему. Потому что в рассказе главенствует не символ, не философские размышления и всевозможные построения, а ощущение и переживание героя – автора. И хотя думает он о вещах великих, вечных, но все это передается через его личностное восприятие, через его сердце. Подтверждением тому служит эпизод на кладбище. Этот, то ли произошедший, то ли причудившийся, а, вернее, действительно состоявшийся, но только в авторском сердце, разговор с игуменом Филофеем. Это кульминация повествования, и я, читатель, к ней подведен автором уже подготовленным, могущим воспринять те глобальные идеи, о которых пойдет разговор.

         Я умышленно в этой части заметок сосредоточил свое внимание лишь на одном из аспектов творчества Олега Николаевича Шестинского. К тому же, выделил в нем, опять же, лишь одну из тем, правда, на мой взгляд, самую важную. Совсем ничего не сказав об основном (и, может быть, главном) – поэтическом творчестве нашего автора, я тем самым подчеркиваю, что для этого необходим отдельный и более обстоятельный разговор. А ведь еще он не менее плодотворно и интересно поработал в публицистике. Есть обширная деятельность Шестинского как переводчика. Только за последние годы им переведены с болгарского поэтические сборники Валентина Качева, Нади Поповой, Дмитрия Христова, книга прозы «Когда Господь ходил по земле» Николы Радева. Большая поэма Симеона Арнаудова, болгарина, живущего в Париже, «Россия, будь благословенна!» печаталась у нас в «Вертикали». Все эти книги и публикации, переведенные на русский язык, ушли к читателям.