Эвелина АЗАЕВА. ИРАНСКАЯ РАПСОДИЯ. Повесть. Журнал «Вертикаль. ХХI век» № 102, 2026 г.

 

Азаева Эвелина Шамильевна . Родилась в 1970 году в Алма-Ате. Окончила журфак КазГУ. Была собкором «Комсомольской правды» по Сибири. С 2004 по 2017 год издавала газету «Комсомольская правда в Канаде». Автор двух сборников рассказов, вышедших в Канаде. В С-Петербурге издала книгу рассказов «Перелётные люди».

 

ИРАНСКАЯ РАПСОДИЯ

Повесть

                                                                                                                                   

Хадиджа отложила книгу и взглянула в раскрытое окно на абрикосовые деревья. Совсем еще хрупкие, они уже буйно цвели и благоухали. Муж Али посадил их сразу после свадьбы, пять лет назад. И абрикосы уже плодоносят. Для Хадиджи этот сад – символ ее любви.

Молодая женщина внезапно почувствовала приступ тошноты, и чтобы превозмочь его, высунула голову из окна, вдохнула побольше весеннего воздуха. Обычно в Хорасане в конце апреля уже жара, а тут – свежо. Наверное, потому, что утро. Солнце еще распалится к обеду.

Если бы кто-то мог видеть сквозь гущу белых абрикосовых соцветий, а также через высокий забор, окружающий дом, он узрел бы смуглое круглое личико, большие темные глаза, черные брови, чуть сросшиеся на переносице, и полные губы. Хадидже часто говорили, что она похожа на девушек с картин – у нее классическое персидское лицо. Она опускала глаза. Смущалась, когда слышала комплименты.

Сама не знала красива она или нет. Люди хвалили, но кто знает, может льстят. Отец Хадиджи – богатый человек. Владелец шести магазинов. Успешный торговец. Продает ковры ручной работы – лучшие в провинции Хорасан, которая сотни лет слывет центром ковроткачества.

У отца большие деньги, и он дал Хадидже образование. Сначала она ходила в школу-четырехлетку, потом учителя приходили к ней на дом. Отец считал, что девушке из порядочной семьи лучше учиться дома. И дочь не сопротивлялась. Учителя ей достались хорошие, они пристрастили ее к чтению, к музыке. Особенно она любила стихи Низами, Фирдоуси, Хафиза... Читала на фарси и на арабском. И когда вышла замуж, в восемнадцать лет, не перестала читать. Даже сейчас, когда ей уже двадцать три, и у нее трое дочерей, за которыми глаз да глаз, и она снова беременна, Хадиджа находит минуты чтобы читать. Хотя дел по дому много. Но, наварив плова, убравшись, поиграв с детьми и уложив их спать, женщина открывает книги.

...Сказал я врачу о беде моей. Врач отвечал:
«К устам ее нежным устами прильни на мгновенье».
Я молвил ему, что, наверно, от горя умру,
Что мне недоступно лекарство и нет исцеленья.

О любви читать – интереснее всего. Но и больнее всего. Потому, что Хадиджа не понимает что происходит... Муж, которого она любит больше всех на свете, в последнее время охладел. Али – доктор. Он очень занят, она понимает. Но раньше у него было для нее много времени, а разве он не был доктором?

Он окончил университет, отработал четыре года, и только тогда посватался. Он всегда много работал. Но у него все-таки было для нее время. А сейчас пропадает на работе с утра до вечера. Придет – вежливый поцелуй, прохладное: «Как дела?» Все больше расспрашивает о детях, а о ней, Хадидже – не спрашивает. Иногда лишь, опомнится: «Как себя чувствуешь?»

Плохо чувствует. Токсикоз. Опухла. Но самое скверное – тревога поселилась в душе. Предчувствие, что надвигается что-то темное, страшное, необоримое. Хадиджа успокаивает себя: вот родит, и страхи пройдут. Но где-то в глубине души она не верит... Есть незаметные на глаз других людей вещи. Но ей, влюбленной, видные.

Стал спать отдельно – якобы чтобы не вредить беременности. А раньше, в три другие беременности, спали вместе вплоть до родов. И это было самое счастливое время. Хадиджа иногда просыпалась раньше мужа и любовалась им: светлая кожа, четко очерченный профиль, чуть впалые щеки. Закинутые за голову, сильные руки.

И вот, ушел из спальни... Может, она стала слишком толстой? Хадиджа в который раз осматривает себя в зеркало. Ну да, располнела. Но раньше-то, в другие беременности, было то же самое! А еще муж стал смеяться часто, приходит с работы веселым. С чего бы там смеяться, если к нему все с болячками идут?

Нехорошо на душе у Хадиджи. Все чаще она украдкой плачет, все чаще срывается на детей. Все чаще забывает про стоящий на плите рис, и он внизу, на дне кастрюли, зарумянивается. Превращается в желтую корочку – тахдиг. Которую муж любит. И которую вообще все любят. Но Али не знает, что Хадиджа так часто радует его этой корочкой не оттого, что знатный кулинар, а оттого, что когда готовит, мысли ее – далеко.

И его глаза – далеко, когда она все же напросится на его ласки, усядется рядом на диван. Муж обнимает, целует, но в глаза не смотрит, и быстро переходит на посторонние разговоры, встает, берет ребенка на руки... Хадиджа уже проверяла. И каждый раз так. Сидит с ней, ласкает секунды. Потом непременно находится какое-то дело.

«Тебе кажется, – говорит мать. – Ты беременна и он просто боится навредить, прижать тебя как-то не так. Зачем бы он женился на тебе, если бы не любил?» Странные мысли приходят в голову Хадидже в последние дни. Дикие. Вдруг вспомнилось, что ее отец в качестве приданого передал зятю большой ковровый магазин. Али работает хирургом в больнице, а в магазине торгует теперь его отец. От ковров хороший доход. Али был очень рад подарку.

Нет, нет, нельзя так думать. Это гнусно. У Али прекрасное сердце. Благородное, чуткое. Он очень умный. Он и без нее зарабатывает хорошо, доктор в Иране – уважаемая профессия. И женился он потому, что оценил ее, Хадиджу, по достоинству. Пусть она смуглее, чем хотелось бы, пусть  полнее, чем нужно, но она любит его всем сердцем и делает все, чтобы он был счастлив. И он тоже, конечно же, любит ее, просто устает на работе! Нельзя быть мнительной.

Хадиджа смотрит на портрет мужа, стоящий на тумбочке у кровати, и слезы выступают у нее на глазах. А если с ним что-то случится? Она не переживет! Или если он ее разлюбит? Об этом страшно и помыслить. Нет ничего горячее его объятий, нет ничего слаще его губ. И умнее она никого вокруг не знает, и... Ох, он даже двигается как никто. Высокий, статный, грациозный, как ягуар. Хадиджа любуется каждым его движением: как ест, как отдыхает, развалившись на диване, как подзывает к себе еле заметным жестом... Шах и Аллах. Как могут женщины изменять мужьям?!

...Да что же это такое? Чем меньше она видит любви в нем, тем пуще разгорается пожар в ней. Каждый день она уже не живет, а только ждет вечера, чтобы увидеться с ним, заглянуть в глаза, и – она надеется на это – увидеть, что она все придумала, что он любит по-прежнему.

– Мама! – кричит одна из дочерей, и Хадиджа, быстрым движением утерев слезы, бежит к детям. По пути думает, что нельзя быть всегда унылой, надо выглядеть весело и беззаботно, а то муж, чего доброго, и вправду разлюбит.

 

Через полгода

 

Когда Хадиджа вернулась из роддома, в доме уже была Она. Хадиджа сначала не поняла кто это, подумала, родственница мужа приехала. Растерянно поздоровалась. Али суетился, укладывал новорожденного в кроватку, в глаза не смотрел. Потом отвел Хадиджу в спальню и сказал:

– Это Арзу, моя вторая жена. Я хотел тебе рассказать...

– Что рассказать? – ноги подкосились и Хадиджа села на диван. – Меня всего неделю не было... Когда ты успел?.. Как? Нужно же мое разрешение...

И тут вспомнила, что муж перед тем, как она уехала в роддом, принес бумаги, обещал потом объяснить что это, и она, не читая, подписала. Выходит, подписала разрешение на то, чтобы он второй раз женился. Она была настолько потрясена, что не могла говорить. Лишь ощущала, как по телу покатился пот – струйками сбегал из-под набухшей молоком груди вниз.

– Выйди к ней, нехорошо так, – говорил кто-то голосом Али. – Мы теперь живем все вместе, не надо с самого начала создавать конфликт. Я не бросил тебя, я твой. Наши дети с нами. Нет никакой трагедии. Наша вера позволяет...

Но Хадиджа так и не вышла в тот день из своей комнаты. Она заперлась в ней с новорожденным, плакала, сопоставляла. И ведь никто ей не сказал! Ни ее родители, ни его. Неужели не знали? Или пожалели беременную?

Она так устала в тот день от слез, что еще в обед мучительно захотела спать. А лучше бы даже уснуть и не проснуться. Но мальчик в кроватке все плакал, и его надо было кормить... К счастью, заботу о девочках Али взял на себя. За дверью не было слышно привычного детского шума. И Хадиджа вставала той ночью только к малышу. Она кормила его грудью, смотрела на него, ненасытного, и нехорошее чувство шевелилось внутри: это он, мальчик, принес горе. Он и сосок ее кусает до боли потому, что недобрыми силами послан. Без него муж любил ее, любовался ею. Беременная девочками, она сохраняла красоту, а с этим, четвертым ребенком, располнела, опухла, и вот результат – муж привел другую.

Хадиджа с детства слышала от женщин, что дети приносят в дом счастье или беду. Все верили в это. И она сейчас убедилась, что поверье – правильное. Хосров – так она назвала мальчика, в честь царя, героя поэмы «Шахнаме», – привел в дом соперницу. Расхотелось держать его на руках, не хотелось кормить. Хотелось, чтобы он пропал вместе с новой женой, и все вернулось на круги своя.

На второй день молока у Хадиджи стало меньше, на третий оно пропало совсем. И Али созвонился с родственницей из деревни, которая недавно тоже родила. Та ответила, что приехать к ним не может, но может взять их ребенка на воспитание пока он сосет грудь. Договорились о цене. И Али отвез младенца в деревню. Думали, на год. Но оказалось, на шесть лет.

Всем не до него было...

 

***

 

Хадиджа больше не читала. Она наблюдала за происходящим вокруг, удивлялась и ужасалась. Снова и снова убегала в спальню, плакала. В голове всплывали строчки любимой поэмы:

Увидела: вселенная темна, –
Ей стало страшно, съежилась она,
Почти погас венец ее державы, –
И стынет воздух ночи – пыльный, ржавый.
Ночь, двинув войско, с пологом пришла,
Что был черней вороньего крыла.

Вспомнила как-то, что можно погадать по стихам Хафиза – так многие делают, это обычай. Просто открыть на любой странице поэму, и какие строчки увидишь, то и будет. Дрожащими пальцами раскрыла томик стихов, очень хотела увидеть обнадеживающее. Но открылось:

Вошла в обычай подлость. В мире нету
Ни честности, ни верности обету.

Захлопнула книгу и пошла варить на всю семью. Арзу, новой жене, семнадцать лет, и она не умеет готовить.

 

Из детства Хосрова

 

Хосров помнит себя шестилетним. Как гулял по двору приемных родителей, которых считал родными. Во дворе копошились индюки, куры, утки. Игрушек детям не покупали, семья еле сводила концы с концами. Ели в основном лепешки с чаем и рис, перемешанный с кишмишем, а также фрукты, благо в саду росли груши, виноград, айва, персики.

Как ни пытался вспомнить уже выросший Хосров ласку приемной матери, не мог вспомнить... Зато осталось в памяти как его увезли в незнакомый большой дом в Мешхед. Однажды в деревню приехал красивый, чисто одетый мужчина, и сказал, что он его, Хосрова, родной отец, и пора ехать домой. Мальчик удивился, не хотел уходить со своего двора, но никто не спрашивал.

Хосров помнит, как он плакал в машине, просился назад, а новый папа его успокаивал, говорил, что в Мешхеде его любят и ждут. Родная мама ждет, и зовут ее Хадиджа. И там много машин, высокие дома, и жить гораздо интереснее, чем в деревне.

Новая мама вышла к Хосрову и с любопытством на него посмотрела. Потом взяла на руки и занесла в дом. Он хорошо запомнил этот момент. Потому, что потом всего лишь раз она брала его на руки.

Мальчика представили большой семье. Там было две женщины – Хадиджа и Арзу, и четыре девочки. Младшую, трехлетнюю Мехри, Хосров полюбил. Она была очень милая – с пухлыми щечками, везде ходила за ним следом, и с ней было интересно играть. Дети стали не разлей вода.

Маме это почему-то не нравилось. То сама, то через старших детей, она звала Хосрова на свою половину и шептала зло: «Не играй с ней, у тебя свои сестры есть!» Хосров говорил: «Они большие, а Мехри маленькая. Я хочу с ней играть», но мама отправляла его то спать, то на базар.

О, базар! Большой, а тогда казавшийся Хосрову огромным, нескончаемым, он стал его вторым домом. Мальчика вскоре после того, как он приехал, стали отправлять за покупками, научив, как купить спелый арбуз или дыню, как выбрать лучший кусок мяса, как торговаться. Вскоре все торговцы знали смышленого Хосрова. Угощали орехами и сладостями. А он ел, а часть приберегал для Мехри. И как же сердилась мама, когда находила его заначки. Строго спрашивала: «Надеюсь, ты для своих сестер приберег?» Подчеркивала «своих».

Хосров молчал, и мама, поняв для кого гостинцы, в сердцах отправляла его в комнату – сидеть, и не выходить оттуда. Он наказан. Так Хосров научился умалчивать, юлить и лгать. Лгать этой злой, вечно хмурой женщине, которую он так и не смог назвать мамой. Отца называл папой, а эту – тетей Хадиджой. Вначале мальчика за такое обращение ругали, потом махнули рукой...

Отец был ласков с Хосровом. Он дарил игрушки, возил на плечах. Мальчик быстро привязался к нему. Ласкова была и тетя Арзу. Она часто давала пасынку деньги и посылала в магазины то за тем, то за этим, а потом брала покупки и всегда хвалила ребенка, гладила по голове. И Хосров привязался к ней, стал прибегать на ее половину, чтобы получить задание, выполнить, и быть обласканным. А Арзу усаживала его рядом и расспрашивала: что говорится на половине Хадиджи, кто к ней приходил, зачем... Потом трепала за волосы, целовала в макушку, и отпускала.

О, как страшна была расплата за эту небольшую ласку! Какой позор его ждал!

Однажды Хосров услышал, как взрослые кричат друг на друга, ругаются. Он замер в коридоре, боясь войти в гостиную, где происходило непонятное. Потом отец позвал его.

Глаза Али метали молнии, когда мальчик вошел. Отец строго спросил: «Ты зачем все доносишь Арзу? Ты, сопляк, сплетничаешь, как женщина! Из-за тебя мы перессорились!» Он еще что-то говорил, все смотрели на Хосрова с укоризной, но он не понимал за что, он только чувствовал, как по его ногам растекается теплая влага, и было очень страшно.

– Вон отсюда! – сказал отец. – На глаза мои не показывайся!

И Хосров побежал в спальню, забился в угол и плакал. С тех пор он часто писался по ночам, но его не ругали, а молча меняли простыни. И даже возили к детскому врачу, который прописал таблетки.

В те дни мальчик понял, что когда тебя зовут, гладят по голове и говорят, что любят – это не  искренне. Арзу не защитила его и совершенно охладела с тех пор, как он перестал быть у нее на посылках. Она перестала его замечать, хотя он пытался поймать ее взгляд и хотел услышать объяснение: почему она его расспрашивала, зачем ей это было надо и почему так разозлился отец.

Пожалел его только папа. В очередной раз, когда родители обнаружили утром мокрую простыню, отец прижал мальчика к себе и сказал: «Прости». И обнимал, целовал, и говорил, что любит своего единственного сына больше всех на свете. А Хосров даже не плакал, а просто выл, обняв отца за шею. Он выл оттого, что его отпускала обида, и от переполняющего душу счастья. В этот момент он понял, что за отца можно и жизнь отдать. А женщины – лживы и жестоки. Никого они не любят, кроме себя. Папа же любит всех без разбора – и Хадиджу, и Арзу, и всех детей. Он – как солнце, которое светит всем.

 

Девушка из фильма

 

Если хочешь искалечить свою жизнь, приведи в дом вторую жену. Такое слышал Али от мужчин старше себя. Но он не думал об этом, когда влюбился в юную Арзу. Девушка была необыкновенно хороша. Беленькая, как молоко, голубоглазая. Хоть и иранка, а похожа на американскую актрису Грейс Келли. И веселая, смешливая, кокетливая.

Али не встречал таких девушек. Только мечтал о них, когда по телевидению показывали советский фильм «Как закалялась сталь». Главная героиня была со светлыми глазами и волосами. О такой мечтали он и его друзья. И дед его, когда шел фильм, тыкал пальцем в экран и говорил, что у него была такая русская любовница. В молодости. Мог бы и не говорить, это знала вся махалля, дед хвастался своей интрижкой уже полвека.

Хадиджа – совсем не такая. Она обычная девушка, домашняя, заглядывающая в глаза, потерявшая себя в любви к нему. И еще – слишком серьезная, книгочейка. Арзу же – бесшабашная. Она манит, дразнит, смеется над ним, взрослым мужчиной. С ней легко.

Сначала он не думал об Арзу серьезно, но потом его так захватило, что остановиться не смог. Влюбился как мальчишка, хотя в тридцать лет можно было бы и поостеречься. Уже и представить себе не мог жизнь без Арзу. Нужны были эти смелые ручки, эти подставленные розовые губы, это позволяющее ему многое, но не все до конца, дразнящее юное тело.

...Ради родинки смуглой одной,
одного благосклонного взгляда
Я отдам Самарканд с Бухарой
и в придачу богатства Багдада!

Подумал, что надо развестись и жениться на ней. Но развод – это позор. Да и куда отправить Хадиджу, у которой никакой профессии? К родителям на иждивение, с четырьмя детьми? Родители ее богаты, и, конечно, прокормят, но люди будут пальцами в него, Али, тыкать: жену с детьми из дома выгнал. Да и любит он своих девчонок, ему собственные родители голову оторвут за то, что их бросил. Можно, конечно, оставить детей себе, что и делают большинство мужчин Ирана, и суд их почти всегда поддерживает, можно вернуть одну Хадиджу ее родителям. Но ведь детям без матери будет плохо, и ему с Арзу придется тяжело.

А главное – штраф надо выплатить. Перед свадьбой с Хадиджой, как принято, заключили договор, что в случае развода муж выплатит жене большую сумму. На нее квартиру в Тегеране можно купить. Денег таких у него нет, но мужчины обычно подписывают все, что угодно, чтобы жениться. Кто верит-то, что будет разводиться? Разводы в Иране – редкость. Стыд это. Хотя шах все больше перенимает моду с Запада, и, кто знает, что здесь скоро будет?..

Глупо он, Али, поступил, что подписал. Хадиджа была влюблена, и вполне могла согласиться на какую-нибудь романтическую запись в договоре, как некоторые делают. Например, что при разводе он подарит ей тысячу роз... Так записывают девушки, которые доверяют избранникам. Показывают, что при разводе не собираются разорять. Но родители Хадиджи, торговая косточка, настояли на записи о настоящей выплате. Они бы не дали обвести дочь вокруг пальца. И этих денег у Али сейчас нет. А если не заплатишь положенное после развода – в тюрьму угодишь.

Опять же, надо будет вернуть отцу Хадиджи ковровый магазин. Так принято – при разводе возвращать приданое.

Не было, не было у Али никакого другого выхода, как привести вторую жену в дом! Встречаться с ней на стороне ее родители не позволили бы. Да и не мог он представить, чтобы Арзу потом досталась кому-то другому! И никакой он не подлец, как пытается его представить Хадиджа. Он не бросил ее с детьми, обеспечивает. И не бегает на сторону к любовнице, а привел вторую жену в дом, как порядочный мусульманин. Зарегистрировал брак.

Конечно, Хадидже больно, она переживает. Но куда денется, смирится. Что делать, если он, Али, ее больше не любит? Да и не любил. Просто неплохая она девушка, и выгодная партия. Только сейчас он понял что такое настоящая любовь. Это когда сердце горит, когда только и ждешь окончания рабочего дня и сладких минут с этой девчонкой! О, Аллах, какая она бесстыдница. Хадиджа – стыдливая, ждущая его ласк, робкая, а эта – шайтан. Али и представить себе не мог, что такая красотка будет резвиться с ним в постели. Даже смотреть на нее – наслаждение.

Почувствовав нестерпимое желание, он закрыл кабинет и отправился домой. К Арзу.

 

Когда это кончится?

 

Первые месяцы жизни «втроем» были ужасны. Изо дня в день повторялось одно и то же... На половине Хадиджи крик:

– По традиции положено, чтобы ты вторую жену в другом доме поселил! Она издевается надо мной, как ты не понимаешь?

Али зол, но сдерживается.

– У меня не столько денег, чтобы купить второй дом. А ты лучше бы перестала подглядывать, подслушивать, и завидовать. Детьми бы лучше занималась. Хосров в соплях...

Хадиджа заливается слезами:

– Она вечером красится, наряжается – специально передо мной, чтобы показать, что ты будешь спать у нее. И утром выходит как победительница! Она ухмыляется, ходит мимо моей двери и песни поет! Ненавижу тебя!

Самое страшное, что Хадидже в этот момент, когда она ругает мужа, хочется повиснуть у него на шее, обнять, покрыть поцелуями – так она соскучилась. Уже нет никаких сил блюсти гордость, ведь пока он спит в постели Арзу, у нее нет шансов вернуть его. Что она только ни делала – отбеливала лицо простоквашей, заказала себе духи в Америке – ее брат туда ездил, каждый день одевалась дома как на выход, и все бесполезно... Хоть один разок пришел бы к ней ночью Али, и она показала бы что значит настоящая любовь, не может быть чтобы сердце его не дрогнуло!

Сокровища души моей – все те же, что и были.
И тайна, и печать на ней – все те же, что и были.
Я тот же задушевный друг, немного захмелевший
От запаха колец-кудрей – все тех же, что и были!
Я не прошу рубинов в дар и россыпей жемчужин:
Скупцы не сделались добрей – все те же, что и были.
Твои уста, чей алый цвет моей окрашен кровью, –
Все те же, сколько кровь ни пей, все те же, что и были!

Как часто вспоминает Хадиджа их, Али и Арзу, первую ночь в ее доме. Не пожалел он первую жену, в тот же вечер удалился в спальню к этой белоглазой. Хадиджа тогда, наревевшись за день в комнате, где осталась с грудничком, выглянула в коридор, и увидела, как соперница пошла в душ. Потом Али... Потом они скрылись за дверями спальни.

Полночи она не могла уснуть, ей казалось, любовники все делают у нее на глазах. Так явственно она видела Али, так явственно чувствовала его запах, слышала его шепот. Она знала, как он подзывает к себе, что делает сначала, что потом... И только забудется Хадиджа тяжким сном, как Хосров начинает плакать. Покормит его мать, и снова вспоминает, что там, за стеной, сплетясь телами, спят двое. Или не спят...

Еле сдерживается Хадиджа, чтобы не застонать.

Если меж пальцев ушли наслажденья – значит, ушли.
Если могли мы терпеть униженья – значит, могли.
Если гнетет нас любви тирания – значит, гнетет.
Если насквозь нас прожгли вожделенья – значит, прожгли.
Если терпенье – значит, терпенье, стойкость в любовной игре!

Если снесли мы такие мученья – значит, снесли.

...На другой день за завтраком она молчала. Кормила детей, накладывала еду в тарелку этим двоим, как служанка, незаметно взглядывая на них. И не видела ни смущения, ни жалости к ней. Только счастье и довольство собой. У обоих.

Удивлялась: как жестоки бывают люди к бывшим возлюбленным! Как странно, что та, кого ты целовал-миловал, сегодня льет слезы пред тобой на коленях, а у тебя в душе ничто не шелохнется! Хадиджа смотрит на Али и понимает: значит, так бывает. Что любовь будто волной смыло с души. Ни песчинки не оставило.

Но ведь должна остаться хотя бы жалость! Вот просто жалость, как к любому страдающему человеку! Как к больной собаке! Как к дервишу, протянувшему руку за куском хлеба! Разве могла бы она, разлюбив Али, привести в дом чужого мужчину и уйти с ним в спальню, зная какие страдания это доставило бы мужу? Можно ведь было отослать ее за покупками на базар, и тогда? Зачем же при ней?

Ах, да, они же поженились надолго... Или навсегда... Каждый раз не напрячешься... Но хоть бы вначале...

Насчет белоглазой Хадиджа не удивляется. Маленькая дрянь. Сидит за столом, как гостья, спокойно ждет, пока Хадиджа положит ей в тарелку еду. На кухне гостья, а в спальне мужа – хозяйка. Удобно.

Вот Хадиджа делает слишком резкое движение и большая железная ложка, которой она наливала детям абгушт – мясной суп с горохом и помидорами, падает. Белоглазая смеется и смотрит на Али. Дескать, неуклюжая у тебя старая жена. Тот смущенно улыбается.

Хадиджа стрелой бежит из кухни куда глаза глядят. Через минуту понимает, что оказалась в абрикосовом саду. Который уже не цветет и плоды собраны. Дальше его ждет только долгий зимний сон. Голые тонкие ветки в белое хмурое небо. Хадиджа уходит как можно дальше и ей жаль, что сад скоро закончится. Хотелось бы идти и идти километры от этого дома и этих жестоких, странных, чужих людей. Но дети...

Все эти месяцы она думала о том, чтобы развестись. Но как? Родители против. Жалеют дочь, но не хотят сажать пятерых человек на свою голову. Мать сказала: «Терпи». Ради детей. Их-то он не разлюбил. Да и самой разве сладко будет? Разведенку с таким выводком кто возьмет? И без детей разведенная – второй сорт, а с четырьмя ребятишками и подавно никому не нужна. И внебрачные отношения не заведешь – позор. Нет, говорит мать, уж лучше мужней женой быть. Зачем Али от забот и трат освобождать? Глядишь, он со временем образумится и начнет уделять первой жене внимание... Всякое в жизни бывает. Вторая-то жена оступиться может. Ты, главное, жди, не опускай руки, посоветовала мать.

– Мама, ты посидишь с детьми, я могу пойти учиться, профессию получу, буду кормить семью, – просит Хадиджа. У нее есть знакомые женщины, которые получили высшее образование, работают.

– Ты не знаешь что такое работать, – вздыхает мать. – Детей не будешь видеть. Вырастут без отца и матери. Разве это правильно? А негодяй твой будет как сыр в масле кататься: освободился от пут... Не надо ему такой подарок делать. Пусть работает, пусть мучается от ваших ссор. А ты жди. Не может быть, чтобы белоглазая ошибок не допустила.

Они обе не говорят о том, что больше всего волнует: у отца в Иране намного больше прав на детей. И, скорее всего, суд отдал бы трех девочек и мальчика ему, а не Хадидже. Потому, что у нее нет работы, образования. Отец Хадиджи богат, и может, конечно, взятку сунуть, что сплошь и рядом в судах. Но все равно будет судебная битва и приоритет почти всегда за отцом. Просто потому, что он мужчина. И судьи все – мужчины. И правители – мужчины. Да и что выиграла бы Хадиджа? Право сесть родителям на шею со всем выводком?

 

Арзу, глупышка...

 

Через три года после замужества Арзу родила девочку – Мехри. Что значит – любовь. Любовь, которая у Арзу с Али так и цвела. И продолжалось это долго... Три года до рождения ребенка, да еще год после. Кому-то, может, и не срок. А для Хадиджи – пытка, вечность. Но капля камень точит. И Али, попавший между двух молодых жен, каждая из которых не хотела уступать, стал уставать. Скандалы стали привычными в их большой семье. Женский плач – постоянным. Все чаще плакала Арзу. Все меньше – Хадиджа. Слезы соперницы придавали ей сил. Арзу плакала, хотя Али был верен ей, и с тех пор, как привел ее в дом, ни разу не ночевал у Хадиджи.

А ведь это противоречит мусульманским законам. Али живет в Мешхеде – священном городе шиитов, где находится могила великого имама Резы. В честь которого его и назвали Али-Резой – таково его полное имя. По законам мусульманства, муж должен уделять обеим женам ласку в равной степени. Но разве это возможно? Али думал над этим. Разве можно одновременно любить обеих женщин? Нет, любовь совершенно точно влечет за собой верность. Даже если ее не требуют с тебя, ты сам не хочешь, не можешь делить ложе с другой женщиной. Все противится в тебе, все протестует.

Иногда ему было жаль Хадиджу и он мог бы... Но у женщин длинные языки. Ясно, что Хадиджа все тут же выпалит Арзу. И его нынешняя большая любовь даст трещину. Али не хотел рисковать этой любовью.

И, тем не менее, хоть Али и любил Арзу, первый пыл к концу четвертого года совместной жизни стал остывать. Не без стараний Хадиджи, Али заметил, что вторая жена капризна, своевольна, действительно жестока по отношению к первой, не любит его старших дочерей, постоянно жалуется на них... Али стал ругать Арзу. Она реагировала бурно: бросала, разбивала вещи, не разговаривала с ним по нескольку дней. Немалую роль в их разладах сыграло и то, что Али, с тех пор как женился во второй раз, пришлось работать  больше. Он пропадал на работе сутками, и это тоже наложило отпечаток. Он смертельно уставал. Ночные забавы с Арзу стали редки. И она постоянно дулась на это и спрашивала: «Ты меня не любишь?»

Али как-то подумал: а Хадиджа не пристает с этим вопросом. И посмотрел на первую жену с благодарностью. Отметил про себя, что на ее половине всегда чисто, тихо, еда приготовлена. Стоит войти, и перед тобой красный, пахучий чай в хрустальном стакане, пахлава. Девчонки подросли, и с ними стало даже интересно разговаривать. Так и льнут к отцу. Придешь с работы, они на тебя как обезьянки на пальму взберутся, и обнимают, целуют. Хорошо Хадиджа детей воспитывает! Могла бы настроить против отца. Не стала. У Али нет к ней чувств как к женщине. Тело его тянется к Арзу. Но он стал ценить Хадиджу. За ее к нему любовь, которая, он видит, не прошла. За терпение, заботу. За то, что снова читает книжки и ему вечером пересказывает. Арзу же может говорить только о любви и обсуждать покупки. То, что раньше Али принимал за черты юности, стало казаться ему глупостью.

 

Седьмой год в «треугольнике»

 

Когда Арзу родила Мехри, чувства ее с Али еще горели. Странным образом, рождение ребенка не укрепило их, а, напротив, стало отдалять. Нет, Али любил ее, она это  видела, но просто на ее половине стало меньше смеха, беззаботности, больше детского плача. Если она хотела пойти с мужем погулять, всегда надо было брать с собой дочку – Арзу боялась оставить младенца с Хадиджой. Иногда Арзу подбрасывала Мехри своим родителям, но получалось не часто – то Али занят, то ее родители, то у девочки болит животик... И, тем не менее, еще через три года Арзу родила второго ребенка – сына. Назвали его Мехрдат (дар божий). В Иране есть традиция называть детей на одну и ту же букву. Хадиджа назвала своих детей: Хедие (подарок), Хасти (жизнь), Хенгаме (жемчужина, чудо), Хосров. Арзу назвала своих Мехри и Мехрдат.

Со вторым ребенком счастье побежало из спальни Арзу быстро-быстро... Али совсем перестал заходить. Придет с работы, посидит у Хадиджи, та – хитрая, подлая! – накормит его, напоит, и он идет спать. Причем, в третью комнату, где не плачет по ночам маленький Мехрдат. И теперь уже Хадиджа утром выходит на кухню и ухмыляется, глядя на Арзу. Повеселела. А что, спрашивается, ты веселишься, думает Арзу. Все равно он с тобой спать никогда не будет. Меня любит! А на тебе, толстой, женился ради выгоды. Да, он устал. Но это пройдет. Вот подрастет Мехрдад, и Али вернется к Арзу в спальню...

Старые деревья, яблони – символы тоски – заглядывают в комнату Арзу через большое окно и стучат ветками. Кажется, они говорят:

– Ах, маленькая Арзу! Тебе нет и двадцати пяти, и ты еще не знаешь, что с уходом мужа из спальни семейная жизнь дает огромную трещину! Даже если супруги продолжают любить друг друга... Гораздо труднее договариваться с человеком, с которым тебя не связывает общее наслаждение. Куда труднее понимать его, прощать. Еще труднее мириться. Если вы спите в одной постели, то долго блюсти свою гордость и молчание не сможете, волей неволей сольетесь. А вот если в разных комнатах... Всегда возникает вопрос: кто к кому придет первым? Кто покорится? И покоряться будет всегда кто-то один – кто уступчивее, или кто больше любит. А тот и уступчивее, кто больше любит. Но вот это постоянное унижение непременно будет раз за разом выстреливать днем, пружина будет выпрямляться... Оставшись без «ночного Али», ты, Арзу, опустилась на несколько ступеней в тот зиндан, в котором сидит Хадиджа, –  стучали в окно яблони. – И спуск этот может продолжиться, если ты сейчас же не вернешь мужа в свою постель...

Но Арзу не понимает языка деревьев. Она не слышит их предостережений и советов, и только жалеет любимого. Она любит его страстно, всей душой и всем телом, – не меньше, чем Хадиджа. И понимает, что ему надо выспаться перед рабочим днем. А потому позволяет ночевать в одиночку в третьей комнате. На нейтральной территории. Только на всякий случай ночью ходит то в туалет, то  воды попить – проверяет, не пошел ли он к «караче». «Карача» – чернавка, так она называет про себя первую его жену. А иногда, в ссорах, она произносит это слово вслух.

 

Из детства Хосрова

 

Как ладно устроен мир! Как продумана каждая мелочь! Которая вовсе и не мелочь... Детям вот дан не ум, а умишко. Чтобы они не понимали многого плохого вокруг себя, а, стало быть, не переживали. Чтобы видели и понимали только хорошее – любовь, радость, игрушки, развлечения. А зависть взрослых дети не видят, а их подозрительность и ревность – не замечают, и равнодушие не распознают. Это система, позволяющая миллионам детей, находящихся не в самых благоприятных условиях, все-таки вырасти, окрепнуть, и остаться психически здоровыми.

Вот и Хосров c Мехри... Они не замечали проблем в семье. Играли целыми днями, и в основном на улице, вне дома, наполненного страстями. Дети так крепко сдружились, что уже никто больше их не шпынял за это. С утра до ночи носились по садам и бахчам, вдвоем ходили на базар и по магазинам, строили шалаши, наряжались в материнские платья и устраивали домашний театр. Показывали спектакль Арзу, показывали Хадидже...

Мать... Она кормила Хосрова, купала, укладывала спать. Хвалила и наказывала. Но не целовала и не обнимала. Ласкал его только папа. Иногда прижимали к себе старшие сестры. Хосров считал, что мама – злая. Но никому о том не говорил. Печальный опыт научил держать язык за зубами. Однако, когда вырос, самое лучшее воспоминание детства у него все же было о маме.

Однажды, когда ему было восемь лет, он заболел – аппендицит. Папа в это время был в командировке в Тегеране, Хосров с мамой доехали до больницы на автобусе. А когда прооперировали, врачи сказали, что через несколько часов ребенка можно забрать. К тому времени наступила ночь и автобусы не ходили. Мама могла бы оставить мальчика в больнице и забрать наутро, но она почему-то взяла его на руки и понесла домой.

– Оставьте, – говорила медсестра.

– Нет, нет, – отказывалась Хадиджа, примериваясь как ей лучше взять сына, чтобы и сумка не упала, и нести было сподручнее.

Хосров в восемь лет на вид был пятилетним – маленький, щуплый. Сказались, наверное, первые годы жизни на лепешках и чае. На всю жизнь запомнилось ему это сладкое ощущение: мама несет его на руках. Она не оставила его в больнице, забрала! И несет, крепко прижав к груди. Потом останавливается, сидит на лавочке, и они вместе дышат летней прохладой, потом снова Хадиджа встает и несет сына. В эти минуты она – только его, а он – только ее. Хосров прижимается, обвивает руками мамину шею, трогает волосы. Они у нее тяжелые, гладкие – он не знал. Мама устала и от нее пахнет потом. Он нюхает, нюхает родной запах. И он ему – лучше жасминового. Так бы всегда – лежать у мамы на руках, уткнувшись в ее подмышку...

Через много лет, когда мать попросила прощения за то, что отреклась от него при рождении и что была неласкова после, он простил ее, помня, что она все-таки несла его на руках. А значит, хоть немножко любила.

Мехри пришлось гораздо хуже. И ее младшему брату тоже. Хосрову было восемь лет, Мехри пять, Мехрдату два года, когда все случилось...

 

Сломанные деревья

 

Главную роль в разрушении жизни второй жены сыграла вовсе не «карача». Гидрами, съевшими счастье Арзу, стали дочери Хадиджи. Через восемь лет после прихода Арзу в дом, они уже подросли, старшей шел тринадцатый год. И они были вовсе не такими наивными лопушками как Хосров. Девчонки стеной встали на защиту матери. Арзу помнит их злые глазки, помнит, как гневно оборачивалась старшая на нее, вторую жену, когда Хадиджа плакала. В этих глазах была ненависть.

И вот ведь какие змеенки: они ничего не делали в открытую. А нашептывали отцу, наговаривали, разыгрывали целые спектакли. Одна клевещет, вторая и третья подтверждают. И Али-Реза верит им!

Арзу пыталась приручить дочерей Хадиджи – дарила красивые безделушки, делала прически, брала с собой в магазин. Бесполезно. Подарки принимают, но ни на сантиметр ближе не становятся.

А лгали что?.. Что она тратит много денег, что тратит на себя деньги, которые отец выдал ей для них, чтобы купила им одежду (считалось, Арзу одевается с большим вкусом, и выбирает одежду лучше, чем Хадиджа). Девчонки показывали папе покупки и говорили, что хотели совсем не то, но Арзу купила самое дешевое, а оставшиеся деньги прикарманила. Сидели расстроенные, хлопали невинно глазами, жалобно смотрели на папу... Он шел к Арзу, нервничал, спрашивал, отчитывал. Она оправдывалась, уверяла, что покупки были с девочками оговорены, платья им нравились, и она не понимает что произошло. Но муж уходил недовольным.

Не раз было, когда приготовленная ею еда оказывалась пересоленой, или суп – водянистым. Арзу кормила мужа и не понимала почему он ест вяло, не хвалит. К сожалению, пробовала только потом, когда он уходил. И осознавала – кто-то побывал на ее кухне... Нет, вначале верила, что сама с солью перестаралась. Но потом поняла – кто-то подливает воды в суп, добавляет соли в блюда. Напугалась: змеенки ведь и отравить могут. Тогда она строго-настрого запретила Мехри пускать на ее половину детей Хадиджи. В том числе Хосрова. От греха подальше. Договорилась с дочерью, что встречаться со своим дружком Мехри будет только на общей территории обеих жен – в гостиной.

Али, конечно, об этом узнал, и разозлился. «Ты моих детей ненавидишь... Ну-ну...», – сказал, и хлопнул дверью. С тех пор совсем перебрался на половину Хадиджи. Не спал с ней, спал в своей, третьей спальне, Арзу каждую ночь проверяла. Но вечера проводил с первой семьей. А потом и вовсе объявил, что они все вместе, обе жены и дети, едут на море. Это был удар под дых. Обычно он ездил в отпуск только с Арзу. Было, что брал всех детей, но никогда не брал Хадиджу. А тут «карача» носится, чемоданы пакует, веселая, аж светится.

Арзу часто думала о своей судьбе, жалела себя. Она была совсем девочкой, когда влюбилась в Али. Ее отец попал в больницу на операцию. Оперировал Али. Дочь часто навещала отца, и сблизилась с доктором. Знала ли она, что он женат? Знала, но не брала в голову. Она просто любила его всем юным сердечком, и, как большинство подростков, ни о чем не думала, кроме как только чтобы видеть его, слышать его признания в любви, обнимать и целовать.

Али пришел к ее родителям свататься. Насчет первой жены отмахнулся. Не словами сказал, но показал всем видом, что там нет любви, что Хадиджа не помеха, она просто мать его детей, и она не против, чтобы он завел вторую семью.

Сейчас Арзу думает, что даже если бы и сказал, что помеха, не могли они не пожениться. Непреодолима была их страсть. Арзу и сейчас готова за Али жизнь отдать. Никогда не знала она других мужчин, взял он ее подростком, и так и остается в ее душе единственным, лучшим, неповторимым. Как счастливы они были бы, если б он не погнался за деньгами, и не женился на дочке торговца коврами! Не было бы сейчас в доме этого клубка змей – девчонок с их мамашей. Не было бы и вечно путающегося под ногами Хосрова, который хоть и не вредит, но на самом деле никому не нужен – ни Хадидже, ни, тем более, ей, Арзу.

В последнее время отношения с Али зашли в тупик. Он считает, что она капризная, истеричка, транжира, и не любит его детей, обижает их. Он стал неприступен, превратился в камень. И вот – берет в отпуск первую жену. Арзу, узнав об этом, решительно встала и направилась в сад. Там она в яростном исступлении стала рубить топором тонкие деревца абрикоса, ломать ветки. Машет топориком направо и налево Арзу. Зачем? А вот вам! Погубили вы мою жизнь, получайте! Не будет вашего свадебного сада! Как вы вдвоем вытоптали мне душу, так я вытопчу ваши насаждения. Негде тебе будет, Хадиджа, с книжками сидеть, мужу весь свой ум показывать.

– Мама! Мама! Арзу сад рубит! – прибежали к Хадидже девчонки. Та, бросив стряпню, подскочила к окну. Так и есть. Эта сумасшедшая машет топором. Да много уже вырубила!

Хадиджа хотела было бежать в сад, но остановилась. А что, если белоглазая и ее зарубит? Постояла. Подумала. И пришла к выводу, что пусть Али-Реза видит на ком женился. Надо всегда давать людям столкнуться с последствиями их действий.

 

Изгнание Евы из райского сада

 

Али пришел с работы и все увидел. Он не кричал, не ругался. Он почему-то был необыкновенно спокоен. Вошел на половину Арзу, и сказал ей:

– Ты не деревья сломала. Ты сломала свою жизнь.

А после выгнал из дома. И сказал, что начинает дело о разводе. И дети останутся с ним.

Плакала Арзу, умоляла, винилась, но все было бесполезно. Не знала она: устал Али, не хотел больше жить с двумя женами. И выбирал уже не между Хадиджой и Арзу. А между старшими детьми и Арзу. И они были ангелами в его глазах, а она – источником вечного волнения, непокоя, ссор, интриг. И с кем, спрашивается, воевала эта двадцатипятилетняя женщина? С девчонками. И ума у нее нет ни грамма, говорить с ней не о чем. Скучно стало Али с ней. Только и настраивает его против первой семьи, ни на что больше не способна.

Он заходил еще иногда в ее спальню в последний год их совместной жизни, но все уже было не то... Слишком много ссор стояло между ними. Слишком много обид и недоверия. Не были уже они одним целым.

– Ты мне хоть с детьми дашь видеться? – спрашивала Арзу, подкараулив его у ворот дома. – Ты понимаешь, что они маленькие? Они скучают по мне!

– Им не нужна такая мать. Ты психически больна. Лечись, – ответил муж.

...Как жестоки те, кто больше не любит! Арзу стояла у ворот и, закрыв лицо руками, думала об этом. Ничего нет к ней в душе Али. Как волной смыло любовь. И песчинки не осталось. Металось сердце: не может быть чтобы вот так, бесследно все прошло! Помучает ее муж, и вернет. Надо  потерпеть и подождать. Он, конечно же, хочет просто проучить. Обиделся.

Как я страдал, как я любил – не спрашивай меня.
Как яд разлуки долгой пил – не спрашивай меня.
Как я любовь свою искал и кто в конце концов
Теперь мне больше жизни мил – не спрашивай меня.
Как я от страсти изнывал и сколько горьких слез
Я в пыль у этой двери лил – не спрашивай меня.

Возвращалась Арзу в родительский дом и валилась спать. Ее всегда от переживаний в сон клонит.

 

Есть справедливость на свете

 

Жизнь повернулась лучшей стороной к Хадидже. Она осталась полноправной хозяйкой в доме. На обеих половинах. Ей было даже не в тягость ухаживать за детьми «белоглазой». Хотя она не испытывала к ним любви, но заботилась как положено. И даже чрезмерно – показывала Али, что расположена к его детям, ласкала их у него на глазах, играла с ними.

Она летала по комнатам, убирала и мыла, готовила, и ей казалось, что в доме открыли окна, и в него хлынул свежий, ароматный воздух, а все старое, затхлое, выветрилось. Звенящим голосом звала она детей к завтраку, нежно ворковала с мужем во время ужина. Хадиджа помолодела. Ей шел тридцать второй год, и она располнела без любви, запустила себя, но тут с особым рвением взялась за себя. Днем, пока Али на работе, делала зарядку, добиваясь уменьшения талии. Перестала есть жирное и сладкое. Ждала... Ждала, что он вдруг откроет дверь ее спальни, ляжет к ней в постель и скажет, что давно устал от  Арзу, что соскучился по Хадидже, что помнит все, что между ними было, и хочет, чтобы это повторилось. Более восьми лет не было у нее близких отношений с мужчиной!

Хадиджа размечталась, как девчонка. Молоко и кофе вскипали у нее на плите и убегали. А она только смеялась, увидев это. Родители навещали ее и были рады видеть перемену. Они тоже надеялись, что несчастье навсегда покинуло дом. А то, что детишки от Арзу остались, так и ладно. Дети – это счастье.

Дети, почувствовав возродившуюся надежду матери, тоже были особенно оживленными. Они больше смеялись, дурачились, вешались отцу на шею и целовали. И Али вдруг ощутил себя абсолютно счастливым. Он смотрел на свою большую, радостную семью, и думал: как же он был одурманен Арзу! Она ведь являлась наваждением, сладким, но все-таки пленом. Любовь к ней затмила свет со всеми его простыми радостями. И как легко стало сейчас – нет больше двусмысленности в отношениях с Хадиджой, нет чувства вины перед ней, нет стыда перед подросшими дочерьми за то, что он заставляет их мать страдать... Все сидят за столом дружно, никто не мечет стрелы из глаз, не обменивается колкостями. Ему больше не надо выступать в роли третейского судьи...

Как, оказывается, просто жить, если у тебя всего одна жена!

Он выплатил Арзу кругленькую сумму, но и черт с ними, с деньгами! Главная проблема теперь – дети. Чтобы они не горевали по матери. Мехри и Мехрдату Али объяснил, что мама теперь будет жить отдельно, что она неправильно себя вела, обижала его и остальных, и теперь наказана. Он также пояснил, что мама его не любила, иначе не вела бы себя так плохо. Показал вырубленный сад. Мехри скорбно смотрела и соглашалась с отцом. Жалела его. Ей было жаль и маму, но она не говорила об этом. Потом только, когда никто не видел, плакала. А Мехрдат быстро привык к новым обстоятельствам. Его, маленького, ласкали все, и он стремительно забывал Арзу.

 

Горбатого могила исправит

 

Прошло еще восемь лет. Али жил с Хадиджой, но любви заново не получилось. Сначала он приходил в спальню жены, и она была на седьмом небе от счастья, но потом все реже, реже. Ссылался на дела и усталость. Тосковал ли он по Арзу? Хадиджа не знает. Подозревала, что тосковал. И боль снова цепкими пальцами взяла ее за душу.

Хадиджа вначале, после примирения, встречая мужа после работы, несмело целовала его в губы, а сидя на диване рядом, отваживалась гладить сзади по шее, по спине, прикасалась к руке. Нежно, робко, как девушка. Потому, что не была уверена в желанности для него ее ласки. Заглядывала в глаза. Али улыбался, дарил поцелуй в ответ. Но и только. Сам ни разу первым до нее не дотронулся.

Поникла, потускнела Хадиджа, во второй раз обуглилась душа. Получалось, недостаточно хороша она для Али и без соперницы в доме. Нелюбимая. Постылая.

Смотрела на себя в зеркало, и видела женщину, которая так и не похудела, а просто маскирует лишнее нарядами. Есть небольшой, но второй подбородок. Грудь никакая. После четырех-то родов и кормления детей... Привлекательными остались только глаза – большие, темные, с длинными ресницами. Но вокруг них уже расположились морщинки. А меж бровей теперь не нежный пушок, а глубокая вертикальная морщина. Слишком часто сдвигала Хадиджа брови... Смотрела на себя и приходила к выводу: если он расхотел ее двадцатитрехлетнюю, то что уж предлагать себя почти в сорок?.. Забыть надо про любовь. Любят ее дети, и ладно. Не всем достается в жизни ответная любовь. Хорошо, хоть белоглазой нет, и Хадиджа хозяйничает в доме одна. Нет теперь никаких двух половин. Вся семья живет единым целым.

Арзу приходила много раз, но ее не пускали даже во двор. Не Али, он на работе, девчонки выросшие не пускали. И собственные ее дети прятались, не хотели видеть мать. Хадиджа и старшие сестры рассказали им в подробностях какой она была плохой. А папа запрещал даже спрашивать о ней.

Арзу выучилась на бухгалтера, ходила на работу. Жила у родителей. Замуж не вышла. И любовника не имела. Продолжала считать себя женой Али, хоть и развелись. Через общих знакомых передавала ему, что все равно любит. Но это только раздражало Али. Он пожимал плечами, смущаясь, что жена так унижает его перед этими самыми общими знакомыми, делает их поверенными своих тайн. Он вовсе не тосковал о ней. Жил своими интересами. Карьера у него, Али, вполне успешная. Он уважаемый хирург, на благосостояние не жалуется. Личная жизнь?.. Непростая, но Али вполне устраивает.

У Али периодически возникают любовницы... Ну, как любовницы? Когда он женился в первый раз, в стране правил шах, страна была светской. Можно было заводить интрижки. Потом произошла исламская революция. И интрижки все еще можно заводить, но нужно оформлять их как временный брак. Тогда это не предосудительно. Вот Али и оформлял время от времени. На несколько месяцев, а бывало – на несколько недель. Временную жену в дом, конечно, не приводил. Встречались у нее дома, в гостиницах. Как правило, это была разведенная женщина. Закончился роман – пошел, без труда оформил развод, а дома ничего и не знают. Отменила новая власть такое правило, чтобы брать от жены согласие на новый брак. Предполагается, что мужчина сам знает, заводить ли ему жену третью или четвертую. Постоянную, серьезно, или временную – на два часа.

И так бы и развлекался сорокашестилетний хирург, если бы стрелы Амура снова не настигли свою жертву. Седина в бороду, шайтан в ребро. Снова влюбился Али-Реза. В новую помощницу при операциях, медсестру Марьям – женщину роскошную по формам и мудрую по содержанию. Марьям было чуть за тридцать, и она ни разу не сходила замуж. Но старой девой не назовешь. Красавица, несет себя высоко. Образованная, независимая, живет в собственном доме. Она отличалась и от Арзу, и от Хадиджи. Хладнокровная, неприступная, смотрящая на него свысока. Странно это было седеющему льву. До сего времени женщины падали к его ногам как спелый плод, а тут... Несколько месяцев добивался он благосклонности Марьям, и поставлен был перед условием: он должен на ней жениться. И жениться по-серьезному, а не временно. Но жить она будет в своем доме. А он будет к ней приходить, навещать, ну и содержать.

И подписался на это Али, и снова окунулся в омут страсти. Правда, на этот раз он сообщил Хадидже о своих намерениях, и, желая быть любезным, спросил ее разрешения на брак. Просто чтобы потом не попрекала. Знал, что выдохлась, разрешит. Хадиджа разрешение дала. Огорчилась, но дала. Она уже не переживала как тогда, в случае с Арзу. Нет, те чувства и нынешние и сравнить нельзя... Огорчилась она больше потому, что стало ясно: из семьи будут уплывать деньги. Но что поделаешь? Все равно муж сделает по-своему. И она решила не портить отношения – позволила. Главное, предупредила, чтобы он Марьям к ней домой не привел.

...И Али женился. И народил еще двоих детей. Бегал меж двух домов. Жены не враждовали.

 

Мехри и  ее мама

 

В честь своего новобрачного блаженства Али позволил Мехри встречаться с матерью, с Арзу. Али был счастлив, и хотел, чтобы все вокруг были довольны. Мехри тогда исполнилось тринадцать. И девочка, выросшая с хмурой и не особенно-то ласковой Хадиджой, всей душой полюбила родную мать. Она приходила к маме и наговориться не могла... Рассказывала все и про всех, спрашивала совета по школьным делам, делилась тем, кто из мальчиков нравится... Только сейчас она поняла, какая у нее замечательная мама. Арзу так радовалась приходу дочери! У нее даже слезы на глазах выступали. И каждый раз спрашивала, когда придет Мехрдат. Но мальчик не хотел идти к матери. Он ее не помнил. И Мехри, чтобы не обижать мать, всегда придумывала причину, почему брат остался дома.

Мехри болтала, мама ее кормила, улыбалась. Девочка видела, что мама не столько слушает, сколько любуется ею:

– Какая ты стала большая, красивая! – говорила Арзу. – Я прямо поверить не могу, что ты рядом!

Они обнимались, потом болтали о том, о сем. Арзу учила дочку готовить, шить. Женщина увлекалась шитьем, к ней все с округи приходили, заказывали наряды. Эти часы были лучшими в жизни Мехри. Она наконец-то узнала, что у нее хорошая мать. Огорчилась, что ее обманывали, обиделась на Хадиджу и старших сестер, но все-таки была рада, что теперь у нее есть мама! Это главное.

 

Мехри, Арзу и другие…

 

Летели месяцы, годы... Вот у Али с новой, третьей женой, уже двое малюток. Али часто зовет Мехри посидеть с ними. Она практически стала их нянькой. После школы сразу должна идти в дом Марьям. Девочке не нравится это, но она даже не думает о том, чтобы не послушаться отца. Он хороший, хоть и выставил за дверь ее мать. Мама говорит, что сама виновата, и подтверждает, что замучила тогда отца истериками. Да и Хадиджа наинтриговала. В общем, папа не виноват.

Правда, один эпизод, связанный с отцом, девочку шокировал. Как-то она сидела с детьми Марьям, и понадобилось сходить в кухню, взять фрукты. Проходя мимо спальни, Мехри увидела через раскрытую дверь, как отец занимается любовью с Марьям. Сцена потрясла ее, оскорбила и унизила. Мехри на несколько секунд застыла, потом бросилась в детскую. Вспоминать потом об увиденном было противно и грустно. Мехри хотелось бы поделиться с кем-то, вылить из себя эту грязь, но она не могла рассказать. Стыдно. Просто жила с этой гадостью в сердце. Думала время от времени: неужели и мне придется когда-то выйти замуж и терпеть от мужа такое? Сперва переживала, а потом решила, что можно с парнем, который к ней посватается, заранее договориться, что кроме поцелуев ничего у них быть не должно. Поцелуи – это нормально, романтично. А вот это пыхтение и сопение, эти раскинутые женские ноги и голая мужская задница (Мехри при воспоминании багровела от стыда), – такого в ее жизни быть не должно. Это не любовь. Вряд ли Фархад и Ширин вот так вот...

Знала ли она как получаются дети? В общем и целом знала – от брака, от любви. Но не вдумывалась в детали. Семья, брак представлялись ей чем-то далеким и туманным. Оно придет, но нескоро, может даже через десять лет. А десять лет – это ооочень долго. Так зачем об этом думать сейчас?

Она не рассказала Арзу об увиденном, и не рассказала о том, что спесивая, холодная Марьям превратила ее и в няньку и в служанку. Загоняла по дому. Так еще и жалуется мужу, что Мехри то не сделала, другое... И папа молчит. Не хочет ссориться с молодой женой. Хадидже он бы высказал, а перед этой пасует.

Мехри в свободное время всегда почти была у Арзу. И первой узнала о беде. У мамы – рак. Ох, как рыдала Мехри! «Это они, они виноваты!», повторяла про себя, имея в виду отца и Марьям. Арзу ведь была огорчена вестью о его новой женитьбе. Ревновала. Вот и заболела.

Мехри решила быть с мамой до конца и попросила отца разрешить ей пожить у мамы. Тот разрешил. Он нахмурился, когда узнал о болезни Арзу. Но навестить отказался. Потому, что у больной куча сестер и братьев, есть кому поддержать, сказал Али. Передал ей с дочерью коробку печенья и пожелание не сдаваться.

 

Хосров стал главным

 

Арзу, несмотря на рак, пережила своего жестокого возлюбленного. Однажды Али поехал с третьей женой в отпуск, и они попали в аварию. Марьям выжила, ее муж – погиб. И мужчиной в этой большой и странной семье стал Хосров, которому на ту пору не исполнилось и двадцати лет. Старшая его сестра вышла замуж, обо всех остальных детях, да и женах, должен был заботиться он, Хосров. На руки ему упали Хадиджа и ее две дочери, старше Хосрова, но пока еще невесты, а также Мехри и Мехрдат – школьники, которых не могла содержать больная раком Арзу, и Марьям с малышами. Она продолжала работать в больнице, но помощь ей требовалась.

Поначалу Марьям смотрела на пасынка неприязненно – была уверена, что он не захочет поделиться наследством отца, приготовилась сражаться. Но Хосров поделил все справедливо, и она оттаяла. Поверила в то, что он любит ее малышей. А Хосров действительно любил всех детей своего отца, вне зависимости от какой жены. Конечно, если бы у него сложились теплые отношения с матерью, он бы, может быть, любил ее детей больше, чем от чужих женщин. Но не сложилось.

Больше всех сердце его было расположено к солнышку Мехри. Она добрая, отзывчивая, безотказная. С раннего детства предана ему всей душой. Лучшая сестра на свете. И как он ей всегда приберегал гостинцы, которые ему давали на базаре, так и она всегда клала ему в тарелку лучший кусок мяса, и больше всех ждала его и из школы, и с работы. Между школой и работой ни колледжа, ни университета у парня не получилось. Надо было идти в армию, а потом – работать, чтобы прокормить семью. Хосров отслужил, семья в то время жила еще на деньги, оставшиеся от отца, плюс на доход от коврового магазина. И пошел на работу...

На какую работу, если у него нет профессии? Ну, куда может пойти человек без образования, однако с детства получивший суровые уроки жизни: что не надо никому доверять, что не нужно выкладывать правду, а лучше схитрить, умолчать или попросту солгать, что люди – это пешки в игре сильного, что чувства – преходящи, и нужно уметь держать их в узде или вовсе уничтожать, чтобы не проиграть... Куда может пойти человек, который с шести лет умеет выбирать лучшее и покупать это за самую низкую цену?

В политику!

Исламская революция, как любая другая, привела наверх немало новых людей. Хосров стал одним из них. И вовсе не потому, что он был фанатичным мусульманином. Просто ему надо было выжить и заменить всем братьям и сестрам отца. Он, разумеется, не попал на самый верх – кому он там, простой парень, нужен, но стал одним из помощников  депутата меджлиса.

Окончание следует