Михаил ПОПОВ. "Не юбилей приближается, две шестерки...". СТИХИ.

 

 

Попов Михаил Михайлович. Родился в Харькове в 1957 г. Окончил Литературный институт им. М. Горького. Автор многих книг прозы – романы, сборники повестей и рассказов, а также сборников стихов. Лауреат престижных литературных премий. Произведения переводились на китайский, французский, английский, немецкий, арабский языки. Заместитель главного редактора журнала «Москва», секретарь Союза писателей России, доцент Литературного института им. А.М. Горького. Живёт в Москве.

 

 

***

 

Я напишу стихотворение,

Такая есть идея фикс,

Везде поставлю ударения,

И запятые, и дефис.

Там будут рифмы только точные,

И тропы, хоть их ложкой ешь

И буквы, большей частью строчные,

Там пафос будет, и падеж.

И предложенье бессоюзное,

Сюжет и виденье моё

И умолчание искусное,

И точки все над буквой ё.

 

***

 

Все пройдет, но что-то остается,

Словно по дороге мчит повозка,

Туча пыли вслед за нею вьется.

Вот свеча – осталась кучка воска.

 

Остается то, что очень ценно.

Ну, допустим от Руси – иконы,

От арабского востока Авиценна,

А от Рима твердые законы.

 

Размышляем мы в большом масштабе

Если на ступеньку вниз спуститься,

Виноград мы познаем вновь в граппе,

А от гения бог весть, что народиться.

 

Одиссей оставит Телемака,

Антигон родит Полиоркета,

Да в истории нет нужного размаха,

Нас серьезно мучает все это.

 

Лишь яйцо останется от птицы,

От самоубийцы лишь таблетки,

Если еще ниже опуститься,

Остаются лишь одни объедки.

 

Сложность, ты была у нас в начале.

Наши капли соберет в ладони,

Тот, кто целый век молчит в печали.

Ни одной он капли не уронит.

 

***

 

Ты знаешь в чем секрет успеха?

Да нет, никто не может знать.

Успех напоминает эхо,

Ты бросил клич и вскоре вспять

Откуда-то необъяснимо

Он возвращается толпой,

Намного больше побратима

Отправленного в мир тобой.

 

Есть что-то странное в успехе,

По сути он ведь просто пуст.

так в этом огромадном эхе

Мы не найдем кричащих уст.

Отталкиваясь от преграды,

Он обретает мощь свою,

Бывает это троекраты,

Я под конец не узнаю

В нем своего больного крика,

Мне слышен только некий гул,

Как будто плачет Эвридика,

Зовет, чтоб я за ней шагнул.

 

***

 

Римский полководец по имени Вар,

Пренебрег уставом и отправился лесом

Темным как смородиновый взвар,

Как будто был одержим бесом.

 

С ним три легиона вышагивало тропой

По темной чаще Тевтобургского леса,

В лесу войско становится толпой,

И уже не имеет военного веса.

 

Легион построенный правильно непобедим,

Один разгонит тьму варваров разом,

Что делать с Варом, чего мы хотим

От человека, которого оставил разум.

 

Среди германцев был один хитрец,

Звать Арминий, он знал римские нравы,

За своего племени свободу борец,

Подкараулил римлян возле лесной переправы.

 

Там самая чаща, буреломы, ручьи,

Как собаки на охоте кинулись на медведя,

Римляне дрогнули, не слушают ничьи

Команды, кровищей следы свои метя.

 

Двадцать тысяч за каких-нибудь полдня

Перебили херуски в лесу легионеров,

Об этом факте в истории болтовня

Достигла невероятных размеров.

 

***

 

Прометей

Побереги свою печень, титан,

Люди так или иначе огонь получат.

Он не будем им кем-то дан,

Поможет просто счастливый случай.

 

Но если задумал, черт с тобой, неси

Сидящим угрюмо во тьме пещеры.

Особенно осторожен будь на Руси,

А то знаешь, ведь были примеры.

 

Очень гостеприимный у нас люд,

Благодарить тебя станут за такое благо,

И выпить, как водится, тут же нальют,

Все, попался, титан-бедняга.

 

А когда явится от Зевса спецназ,

Чтобы к скале приковать на Кавказе,

Ты уже будешь неотличим от нас,

И таким образом избегнешь казни.

 

Да, ты в народ совершенно врос,

Но как это часто у нас ведется,

Тебя постепенно сжует цирроз.

Без орла стало быть обойдется.

 

***

 

Моим стихам,

Написанным в подвале,

А может быть, на чердаке,

Нет места ни в одном журнале,

Опознается по строке

Моя замурзанная лира,

Ее редакторы бегут,

Мол, ваши рифмы для сортира,

Не место тут,

В таком солидном, право, месте,

Средь стройных строф,

Изделиям из грязной жести.

Из чуждых нам миров.

 

***

 

Есть три вопроса в нашей культуре:

Кто виноват? Что делать? И зачем Герасим?

Вообще куда больше различной дури,

Но Бог любит Троицу, поэтому Разин

Топит княжну, и никто ему глупых вопросов

Не задает, наоборот – все рады.

Он плывет дальше от винища розов.

Или вот вопрос: для чего Карпаты

Сталин присоединил к своему царству,

Гоголь ведь все объяснил, там ведьмаки и ведьмы,

Да и простые жители склонны к коварству,

У нас будут хлопоты несомненно ведь мы

Наивны, просты и веруем в братство

Славян, даже дружить с поляками

Пытались, но с их стороны лишь бл... ство

И вранье, что мы замышляем якобы

Занять Варшаву и возродить империю,

И для этого начали шухер тут на Донбассе,

И в кровавую превратили феерию,

Чтоб народ поверил в американские басни.

Дело не в жадности и не в глупой мести.

Наш грех лишь в том, что признались сдуру,

На самом деле мы хотим, чтобы жили вместе

Те, кто любит русскую литературу.

 

***

 

Нынче зИмы, сплошное расстройство,

Ломоносов бы здесь угорел,

Их направлено главное свойство

Все на то, чтоб народ наш добрел.

Мокрый снег для смягчения нравов,

Гололед – чтоб ходить семеня.

 

А мороз был для скрепа державы,

Здесь пурга заметала коня.

Мчались тройки по замершим рекам,

Резкий ветер тревожил врага,

Отдавался варягам и грекам

гром вбиваемого сапога.

 

Снег как перхоть теперь, да и только,

А то вовсе бесснежный январь.

А народ не добрее нисколько,

Все такая же хитрая тварь.

 

***

 

А солнце всходило прекрасно

Над ярким ландшафтом зимы,

С ним не было несогласных,

И мы, посверкаем, и мы!

Как будто твердили нам елки

И стекла разбросанных дач,

В коровниках сытые телки

Свой оптимистический плач

Уж начали. С писком синицы

К кормушкам слетались толпой,

Вороны вдруг стали кружиться

Как будто следя за собой.

И школьник направился в школу

Родную исследовать речь,

И я обращаюсь к глаголу,

Чтоб им окружающих жечь.

 

***

 

Веет снегом в марте календарном,

Напоследок засыпает нас.

Я давно кажусь себе бездарным,

Толстокожим словно старый наст.

 

Ни в одном глазу, как говорится,

Умираю от ночной тоски,

Ведь в подвалах мозга не творится

Ни одной талантливой строки.

 

Ровно все.

Кровь и моча все в норме,

Нечего мне миру предложить,

Ничего в загашнике, ну кроме,

Кроме предложенья долго жить.

 

Только я ведь не шакал манерный,

Не серебряного века хлыщ,

Нет, самоубийство ход неверный –

Вставил в ухо дуло и тыдыщ!

 

Не годится этот способ, парни,

По своей нам воле умирать

Будь ты и бездарного бездарней,

Покидать не смеешь свою рать!

 

Ты в строю, сражаешься с врагами

Теми что супротив нас собрал

Дьявол с огромадными рогами,

Ты боец, хоть и не генерал.

 

***

 

Февраль. Винишка полбутылки.

Гляжу на снегопад. Зима.

Как будто заперли в Бутырке,

За то, что толстые тома

Я сочинил, их просмотрели,

Кто там, цензурный комитет.

Да, рано думать о расстреле,

Но на свободу хода нет.

Подумай братец на досуге,

Чему ты учишь молодежь,

Ты обрекаешь их на муки,

И в мир невидимый ведешь.

Им рано думать о свободе,

Им подошел бы долг и труд,

Они найдут себя в работе,

И в подвиге себя найдут.

А ты лепечешь: небо ясно,

Под небом места хватит всем,

 а Украина не согласна,

Враждебна планам нашим всем.

Ты, милый друг, почти предатель,

Твой пацифизм в ущерб стране,

Да, просмотрел тебя издатель,

Ты с музою наедине

Отвратные разводишь шашни:

Любовь, тоска, стакан вина,

Но это братец день вчерашний,

У нас, родимый мой, война.

Всех жил жестоких напряженьем,

Мы нанесем врагу разгром

 готовься к будущим лишеньям,

и размышляй своими пером.

Февраль, набрать чернил побольше,

Хотя вся истина в вине,

И написать теперь о Польше.

Цензуры нет у нас в стране!

 

***

 

Башка болит неимоверно

Словно вчера пила.

Оказывается, тут атмосферное:

Барическая пила.

Пилит она мне нервы,

И взрывает виски,

Я у нее не первый

Мученик злой тоски.

И у соседа вот горе

Мокрое на голове

Полотенце. Боря!

Я словно зашел к вдове

Одинокой, старой,

А ты же муж средних лет,

Друзей волнуешь гитарой,

Зачем тебе этот плед.

Давай-ка, тащи бутылку,

Ты с методом незнаком?

Боль надо бить по затылку,

Желательно, коньяком.

 

***

 

Я все молчал и силы экономил,

Был всех умней, но виду не казал,

Жил тихо, словно пребываю в коме,

И ни в какие дрязги не влезал.

 

Ходил таясь, скрывал свои привычки,

Читал тайком могучие труды,

Любил такси, а ездил в электричке,

Тише травы я жил, ниже воды.

 

Все для чего, а чтоб, когда начнется,

Раздвинув всех, шагнуть в заглавный ряд,

Когда стрела весов больших качнется,

Скажу я что гиганты говорят.

 

И вот пришел миг мятежа и боя,

Вот синий час, когда гремят слова,

Я вышел, и увидел пред собою,

Стоит толпа громадна, и права.

 

Я говорю, и дохожу до дрожи!

Меня поднимут вот сейчас на щит!

Но что я слышу: что это за рожа?

Что эта каракатица пищит!

 

***

 

Чем дальше от Сталина, тем к Гитлеру ближе,

Не к Рузвельту ближе, и не к Столыпину.

Как не востри демагогии лыжи,

Лишь на двоих истории рыбину

Можно делить. Иначе хвостатая

Враз ускользнет сквозь разрывы и войны,

Ты кому хочешь ваяй свои статуи,

Сам понимаешь, лишь двое достойны

Статуй в текущего века сознании.

Гитлер в Европе, а Сталин в Евразии.

Оба пока что в суровом изгнании,

Ждут к возращенью надежной оказии.

 

***

 

А вдруг инопланетяне

Мелкие как микробы,

В ели живут, иль в платане,

На солнце не сгинуть чтобы.

 

А вдруг они страшно громадные,

Как звезды Сириус, Вега,

Горячие не теплохладные,

Не похожи на человека.

 

Движутся своими путями,

Думают, чувствуют злятся,

В небе инопланетяне

Жадно искрятся.

 

Есть что-то правда убогое

В нашем с вами размере,

Спрашиваю нашего Бога,

Хотя не силен в вере.

 

Есть ли другие Спасители

Для микробов, созвездий.

Может мы только зрители

Звезды же бестии.

 

Живут во все мироздание,

(в своем микромире микробы),

У них свои испытания,

И апофеозы, и гробы.

 

***

 

Ты Европа богата как чертов Крез,

Только в чудный твой дом рогатый пролез,

На тебе уже даже не ставят крест.

 

И не в Шпенглере дело, он был умен,

Посмотрел на тебя через тьму времен,

Написал томясь два томины он.

 

Он не знал тогда, что взовьется юг,

И вопьются в тебя миллионы рук,

Не потом когда-то, а сразу, вдруг.

 

И откуда только они взялись,

Были далью всегда, а теперь вот близь,

И твердят, и твердят все одно: делись!

 

Ты Европа бессильна как никогда,

Помнишь, наверное, те года,

Когда все с тебя было как с гуся вода.

 

Кто тобой овладел черный негр, араб,

Невозможно представить, ничтожный раб,

А ты тихо сопишь, и твой мерный храп,

 

Привлекает к тебе новичков с Днепра,

Они тоже прут и кричат: пора!

Вот где наша будет жить детвора!

 

Да, в Европе кой где мы найдем уют

Пиво в кружках жаждущим подают,

Нету еще там ни хат, ни юрт.

 

Там на каждой улице свой музей,

Мрамор, готика и гусей

Не услышишь гогот, и лишь друзей

 

Повстречаешь утром в своем кафе,

Они утром все еще под шофе

Не спешат домой с аутодафе

 

Под названием общим тяжелый рок.

Там за каждой дверью цветет порок,

А на каждом экране трындит пророк.

 

Да, пока что в Европе полно деньги,

Но другие настанут ужо деньки,

И тогда афганские мужики

 

Счет предъявят, бузить пойдут,

Соблазнит их не повседневный труд,

А мулла, который как яйца крут.

 

Да в гробу заворочался Карл Мартелл,

не такого он будущего хотел

поднимаясь на гору исламских тел.

 

Ну, о чем говорить, если даже финн,

Потребитель хлебных прозрачных вин,

Говорит, что вырвался черный джинн.

 

То же самое нам сообщает швед.

Он берет Коран, и таща на свет

Поджигает огнем своих сигарет.

 

Начиная битву великих книг.

Мы должны сказать, что Коран возник,

Там, где лишь бедуин проживает и к.

 

Но все то же скажу о Завете, он,

Возникает в среде гужевых племен,

Окруженный песками со всех сторон.

 

Не Европа всего и оплот, и центр,

Несмотря на то, что в Европе Церн,

Она просто большой на весь мир концерн.

 

Я хочу сказать каковы дела,

Что Европа книги не создала,

Что Христос ее, а теперь Алла!

 

Все заемное, все с чужого плеча,

Лет четыреста долгих мир наш ворча

Подчинялся ей, он мог лишь колчан

 

Как оружье свое предложить и лук,

Вместо флота шеренгу гребных фелук

Выгонял как стадо коров на луг.

 

У Европы был броненосный флот,

А потом крылатый был самолет,

И напалм, что Европа с небес прольет.

 

А теперь подравнялись и азиат,

Всю Европу отправить сумеет в ад,

Сумма денег важней, чем число солдат.

 

Но у сакса по-прежнему задран нос,

Хотя бьет серьезный его понос,

И со всех сторон кричат: началось!

 

***

 

Вот посреди эпохи

Я бросил свои кости,

Не то, чтоб дела плохи,

Но чувствую лишь в гости

Я сюда прибыл. Парень

Не из глубин народа,

С другой стороны, не барин

Ни ангела, ни урода

Во мне рассмотреть не можно,

Да я и не претендую,

 и только, когда мне тошно

я в дудку свою задую,

и она зарыдает,

и в ней говорит эпоха,

тоска понемногу тает,

так и живем, поди плохо!

Так я в стихи превращаю

Депрессию и тощищу

И сразу же прекращаю,

только душу очищу.

Но у такого расклада,

Или сказать, устройства,

Прячется где-то зрада,

Отчего беспокойство

Постепенно темнеет,

И эта моя дудка,

В руках каменеет,

И взвизгивает жутко.

Я теперь подозреваю,

Не в теории, а в натуре,

Не верно я рот разеваю

На поддержку культуре.

Есть и другие право,

И слева, и окружают,

И задувают браво,

И, кажется, не лажают.

Тем самым мне намекая,

что я совсем загостился,

вот ерунда какая,

не торопясь катился,

но все-таки прибыл к краю,

и дудка вышла из моды,

и сколько я не лабаю

не слушаются народы.

Но это не все, родные,

Я вдруг понимаю твердо,

Давно я забрел в иные

Эпохи, и пру уперто.

В пустоте марширую,

Как ангел святой прозрачен.

В пустоту свою дую,

Никем не назначен.

 

***

 

Не юбилей приближается, две шестерки,

Почему-то ответственнее, чем шестьдесят пять.

Ничего не устраиваю, ни молитв, ни оргий,

Лягу пораньше спать.

 

Две таких цифры что-то да означают,

Речь тут о третьей до которой не дорасти.

Сами по себе они меня не печалят,

Но, Господи все же, прости.

 

Я давно жалуюсь, что старость ломится в хату,

Она, конечно, не золото, а чистая жесть.

А когда твой возраст подмигивает аду?

В шестьдесят шесть.

 

Может быть ничего в этот день и не будет,

Если придут друзья, выпью, потом опять.

Что же это меня в цифрах барахтаться нУдит,

Ведь собирался спать.

 

***

 

С кем ты балакал на эту тему,

Вообще, Солнечную обсуждать систему

Это занятие для астронома,

А для обычного чЕла не норма.

То ли дело, блин древние греки,

Наелись полбы и сыты навеки,

Усевшись под небом сюжеты слагали

Там боги наяривали хали-гали,

Там в черных пространствах космической пыли,

Боги шалили и как бы любили.

И звезд еле видных немыми гвоздями

Свой тяжкий бардак закрепляли над нами.