Дмитрий СИВИРКИН. ЧТО ТАКОЕ РУССКАЯ ЗЕМЛЯ. Журнал «Вертикаль. ХХI век» № 95, 2025 г.

 

 

Дмитрий Вадимович Сивиркин – поэт, правнук священномученика Константина Сухова. Родился 5 сентября 1962 года в г. Куйбышеве (г. Самара). Закончил Куйбышевский авиационный институт. Работал инженером, корреспондентом, заместителем редактора областной газеты "Волжская коммуна", депутатом Самарской губернской думы, Государственной Думы РФ. Руководил общественным движением "Самара Православная", был советником митрополита Самарского и Новокуйбышевского Сергия. Живёт в Самаре.

 

 

+ + +

 

В белой церкви, где икон краса,

Беззаветно Боженьку любя,

Отстоит бабулька три часа,

Все кресты положит на себя.

 

Всех помянет, добрая душа,

Мятым поминальничком шурша,

Кесаря, сидящего в Кремле,

Слесаря, смердящего в земле.

 

Всем ее молитовка нужна,

Тем, кто влип в тщету и суету,

Даже кто не знает ни рожна

Про бабульку маленькую ту.

 

И своей походочкой хромой,

Как брильянт сияя без оправ,

Пошагает бабушка домой,

Честно Богу Богово отдав.

 

У нее облезлое пальто,

А лицо улыбкой залито.

 

Господи, на жизненном краю

Дай мне так сложить судьбу мою –

В стареньком и бедном пальтеце,

С радостной улыбкой на лице.

 

 

+ + +

 

Господь приводит к себе добрых –

Не по заслугам, а любуясь,

Как сердце добрых гаснет в ребрах,

Дает обитель им любую.

 

О справедливости понятье

Для них навеки отменилось,

Когда усердные занятья

Сменили добрые на милость.

 

Пускай усердно и упорно

Грядут слепцы, гордясь плодами, –

Лишь слезки горькие, как зерна,

Взойдут небесными садами.

 

Как бедный белый свет поруган

Дебелым сердцем огрубелым...

Пора поплакать друг над другом,

Пока еще хоть каплю бел он!

 

Пока еще, под хохот бесов,

Немилость с милостью бранятся.

Пока в обителях небесных

Места вакантные хранятся.

 

 

 

+ + +

 

Что такое Русская Земля?

Может, это скоро буду я?

Может, это скоро будешь ты,

И над нами вырастут цветы,

Украшая строгие кресты?

Мы куда себя ни увезем,

Все равно мы – русский чернозем.

 

 

 

+ + +

 

Как хорошо не удивляться,

Как хорошо не озлобляться,

Какой бы замок ни упал,

Какой бы рубль ни пропал,

Какой бы друг ни стал иудкой

И как бы в этой сваре жуткой

Тебя когтем не колупал.

 

Как хорошо не удивляться,

Как хорошо не похмеляться,

Ругаясь матом в пустоту

На суету, на маету,

На жизнь не ту, на смерть не ту...

Среди утрат всех и утратец

Как хорошо слова не тратить!

 

Когда седая голова,

Тогда излишни все слова.

Молчи ты, как Христова рыбка,

Пусть только горькая улыбка

Коснется губ едва-едва.

 

Теперь тебе какое дело,

Что все рубашки ближе к телу

У всех людей, племен и стран?

Зачем чужой одежды ищешь?

Свою, в кровище и гноище,

Ты отдери от старых ран.

 

Сядь полуголый у дверей,

Гляди на шествие зверей.

Сухие губы облизни,

И ради Божеского страху

Ты эту старую рубаху,

Свою последнюю рубаху

Отдай кому-нибудь из них.

 

 

 

Хочу домой...

 

Хочу домой! Но не земной дорогой,

Где проводник, где чай и где уют,

А светлою дорогой-недотрогой,

В которую билет не продают.

 

Где вертикально, не горизонтально

Из-под дождя уходят поезда

И на перроне с мокрыми зонтами

Стоят и плачут те, кто опоздал.

 

А я лечу плацкартою, пропахшей

Носками и пасхальной скорлупой,

Лечу домой, не до конца пропавший,

А весь прощенный высью голубой.

 

 

 

Священномученик

(1918 г.)

 

По осени явилась власть другая.

И выступал с балкона член ревкома.

Красноармейцы, матерно ругая,

Вели тебя по берегу крутому.

 

Когда тебя лупили по затылку

Прикладом, чтоб молитвами не жалил,

В кругу семейном пил свою бутылку

Твой самый лучший, верный прихожанин.

 

Он был благонамерен и уверен,

Что власть от Бога, что иной не ждали.

Лишь три старушки, да в телеге мерин

На крестный путь тебя сопровождали.

 

И целый город съежился от страха.

Овец Христовых столько нарожали! –

Ну, повели священника на плаху,

А мы при чем, мы просто горожане.

 

Лишь три старушки плакали и выли,

Когда заряды в грудь твою впивались,

Когда в телеге мощи твои стыли

И волосы твои в грязи валялись.

 

И та земля впитала кровь святого,

И по-простому так, по-человечьи,

Соделалась по прежнему готова

Рожать цветы и травку для овечек.

 

 

 

Ветер

 

Ветер, ветер и в душе, и в теле

Бьется с силой страшною, былинной.

Не было такой Страстной Недели

В нашей жизни, маленькой и длинной.

 

Князь земной безжалостно и хлестко

Дует нам дыханием поганым.

Не сломайся, Родина-березка,

Под бесовским этим ураганом.

 

Жили – не тужили без опаски,

А теперь, солдатик оловянный, –

Дотянуть, докаяться до Пасхи,

Может, сгинет ветер окаянный.

 

 

Ископай в душе своей пещеру...

 

Всем чужой, уста свои замкнувший,

Не пьяней, не бойся, не борись.

Доживай не жизнию минувшей,

А грядущим вознесеньем ввысь.

 

Доживай среди густого Рима,

Доживай ему наперекор.

Купина еще неопалима,

На коне еще святой Егор.

 

Эх, когда нужна такая малость,

Чтобы жить, в безвестии пропав –

Ни пустынь, ни чащи не осталось,

Там сидеть, пещерку ископав.

 

Все равно Господь положит меру

Радостно бегущим впереди.

Ископай в душе своей пещеру

И до смерти там пересиди.

 

И тебя, как будто с поля боя,

В той небесной трезвой вышине

Встретят все, любимые тобою,

Ангелы с крылами на спине.

 

 

 

Слово «Русь»

 

Ты осунулся, похудел.

Худоба старикам к лицу.

Ни забот теперь, и ни дел.

Видно, дело идет к концу.

 

Нос твой стал походить на клюв.

Да не нюхает он вина!

Этим клювом теперь поклюй

Ты последние семена.

 

Те, что в наших печальных полях

Разбросал Иисус Христос.

Да и в этих полях поляг

Под сосновым своим крестом.

 

И сольешься ты навсегда

С тем, что в речке несет вода,

С тем, что в ветре такая грусть,

И с загадочным словом «Русь». 

 

 

 

Ангел-Хранитель

 

Светлый ангел, добрый ангел мой,

Как же ты намучался со мной.

Одеваешь ты меня в броню,

Только сам себя я не храню.

 

И, смеясь над немощью моей,

Кружит круг друзей и сыновей,

Знающих, как надо поживать.

А мне бы на ночь свеклы пожевать,

 

И рюмашку горькую махнуть,

И уснуть хотя бы как-нибудь.

Может быть, в тревожном этом сне,

Добрый ангел, ты приснишься мне.

 

И погладишь, бережно храня,

По остаткам седеньких волос,

Так, как мама гладила меня,

Когда тоже ангелом я рос.

 

 

 

Последний Собеседник

 

Это так на старости полезно –

Научиться с Богом говорить

Про свои дурацкие болезни,

И про то, как курицу сварить.

 

Постонать про жизненную тину,

Медленно сводящую с ума,

Обсудить цитату Августина,

Содержанье первого Псалма.

 

И в ночи, когда из сил последних

Будешь в одиночестве взывать,

Лучший и последний Собеседник,

Он придет. И сядет на кровать.

 

 

 

У гаража

 

У гаража мне сказал Колян,

Наш автослесарь, простая критика –

Должно сократиться число славян,

Вот и вся тут геополитика.

 

И, обнаружив знакомство с классикой

И подкрепив свое слово красненьким,

Сказал, что мы для них – просто особи,

С очами жадными и раскосыми.

 

Но у него, у простого слесаря,

В грязном углу, где лежат глушители,

Образ висел всей Вселенной Кесаря,

Так незаметно и утешительно.

 

Что нам бояться в боях израниться,

Битым, убитым, за правду изгнанным,

Скифы, не скифы, какая разница,

Если иконка висит охранницей

Даже в углу в гараже замызганном.

 

Только у нас эта песня ангелья

Тихо звенит по глухим окраинам.

Если же кто не читал Евангелья,

Ангел прочтет всем смертельно раненым.

 

Божие Слово в душе уложится.

После, товарищи, посчитаем.

Наш генофонд будет только множиться,

Может, с каким-нибудь там Китаем.

 

 

 

Грачи улетели

 

Художник Саврасов, уже умирая,

Голодный и нищий, в предчувствии Рая,

Наверное, думал, грачи улетели,

И скоро зима, холода, и метели.

 

Куда вы торопитесь, милые птички,

Назавтра умру я в казенной больничке,

И трое несчастных хитровских бродяжек

Помянут, молитву вином разбодяжив.

 

За чарку продав свой последний ботинок,

Помолются: Леша, ты был собутыльник!

Ты нас похмелял, среди гибельной стыли.

А скольких Грачи твои опохмелили!

 

Грачи улетели. И только осталась

От радостей жизни такая отсталость.

Такая усталость в измученном теле...

Когда это было – грачи прилетели...

 

Но все же весна, независимой силой,

Придет, и грачи полетят над Россией,

Кресты облетят, и присядут на ветки.

Не бойся, Алеша, ведь это – навеки.

 

 

 

 

В городе

 

Все невпопад. И в этом невпопаде

Молитвою отмоюсь добела.

Над грязным городом, погрязшем в снегопаде,

Сияют золотые купола.

 

Что здесь снесут, а что потом останется,

Загадывать мне нынче не с руки.

Как мотылек, мое сердечко тянется

На эти золотые огоньки.

 

И буду я креститься с умиленьем

На те кресты в моей земной судьбе.

Они горят, как свечки, во вселенной,

И как лучина в нищенской избе.

 

Виа Долороза

 

Невыносимо все, что происходит

Внутри, вовне, и в мире, и во мне.

И кажется, что силы на исходе

Холодным потом тают на спине.

 

И ночь грозит безвыходностью черной –

Поспи, дружок, забудься и поспи.

И внаглую смеется кот ученый,

Почти бессмертный на своей цепи.

 

В окопе, в ресторане, в кабинете,

Среди родных березовых аллей, –

Единая на глобусе, на свете

Все та же ледяная параллель.

 

И нет тепла. И смысла нет в страданьях,

В тоске, в любви, в бессмысленных вещах.

Над всем одно большое «до свиданья»,

Всегда переходящее в «прощай».

 

Но только вспомнишь Виа Долороза,

Как Он за нас, за наш ничтожный быт,

Средь жаркого еврейского мороза

Влачил Свой Крест, унижен и избит –

 

И сразу стыд захлестывает душу

За то, что слезы лил по бороде,

За всю тоску, за то, что вру и трушу,

И не хожу бесстрашно по воде.

 

 

 

 

Словечко умерло

 

Похоронили маленькое слово,

Да как могли мы это не заметить!

А если, как бывало, спросят снова –

Стой, кто идет! – чего теперь ответить?

 

Свои, свои! – готово с губ сорваться.

Но слова нет, лежит оно в могиле.

И как теперь своим к своим пробраться...

О Господи, помилуй, помоги им.

 

Свои! – давно никто не произносит.

Змеится речка между берегами,

И каждый в одиночку, на износе

Бессменным часовым изнемогает.

 

Великий отзыв на пароль извечный!

Восстань из праха, стань, как прежде, нужен!

И я с тобою вынырну из речки

На берег правый, где костры и ужин.