Владимир ЧУГУНОВ. НИКОЛО-ПОГОСТ. Из книги «Благодать». Журнал «Вертикаль. ХХI век» № 103, 2026 г.

 

 

Чугунов Владимир Аркадьевич родился в 1954 году в Нижнем Новгороде, служил в ГСВГ (ГДР), работал на Горьковском автомобильном заводе, Горьковском заводе аппаратуры связи им. Попова, старателем в Иркутской, Амурской, Кемеровской областях, Алтайском крае. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Член Союза писателей России. Автор книг прозы: «Русские мальчики», «Мечтатель», «Молодые», «Невеста», «Причастие», «Девятый час», «Провинциальный апокалипсис», «После катастрофы», «Авва», «Церковь воинствующая», «Запущенный сад» и других. Лауреат ряда престижных литературных премий.

 

 

НИКОЛО-ПОГОСТ

Из книги «Благодать»

 

1

 

Итак, судьбоносный для страны — а, пожалуй, и для всего мира — 1991 год.

23 июля. Понедельник. Свежее солнечное утро. По знакомым до последней мелочи Пролетарской, а затем Школьной, мимо горбатовского клуба «Рассвет» спешу на первую электричку. Без малого три года по этому пути — пятнадцать минут быстрым шагом, а медленным отродясь не хаживал — я добирался от совхоза «Доскино» до Нижегородского Кафедрального собора сначала в качестве сторожа, потом — псаломщика, затем — дьякона и наконец — священника, а теперь еду, чтобы вступить, как обозначено в распоряжении, в должность «настоятеля прихода Никольского храма села Николо-Погост Городецкого района Нижегородской области».

Каким образом добраться, справился у священника, который неделю назад ездил на приход в командировку для совершения водосвятного молебна и панихиды. «Ну, отец, тебе просто повезло! — сказал он. — Староста — во!»

Может, кто-то спросит: причём тут староста? Увы, в то время священники целиком зависели от старост. Повезёт, так и служит, а нет, так и меняют одного за другим. Для иллюстрации приведу рассказ митрополита Николая (Кутепова) на эту тему.

«Какого священника, — рассказывал однажды, — на один приход не пошлю, никак старосте не угожу: пьяница, да и всё тут. Решил я её проучить. Месяц не посылаю священника, второй. Староста просит. Нет, говорю, мать, пока хорошего, одни пьяницы, подожди, как появится непьющий, сразу направлю. Ещё месяц проходит. Староста уже Христом Богом умоляет: «Хоть какого-нибудь пришли». Дохода-то нет. Посылаю, наконец. Через пару недель спрашиваю: «Ну как, мать, священник?» — «Золотой! Золотой!» — «Ну вот, я же тебе говорил, что у меня одни пьяницы, а ты мне не верила!»

От станции «Доскино» пятнадцать минут езды до Московского вокзала и примерно столько же на трамвае — до Речного. Покачивающийся у причала «Метеор». Очередь у трапа. Окидываю взглядом речной простор на месте слияния двух великих рек. Столько приятных воспоминаний, а на душе тревога. Не оттого что творится в стране (безработица, барахолки, челноки, рэкет, бандитские разборки, уничтожение армии, деградация силовых структур…), а потому что мне «дали» недавно созданный приход, входивший в то время в Балахнинское благочиние.

Балахна для меня в то время ассоциировалась с мало кому известным, далёким от действительности, зато отмеченным Горьким романом Леонида Леонова «Соть» — о строительстве Балахнинского бумажного комбината. И вспомнил я о нём лишь потому, что в начале романа описывается скит, в котором остановилось на ночлег руководство будущей стройки. Скит, разумеется, вымышленный, а точнее, перенесённый автором с русского Севера, как было написано в примечаниях к роману, для контраста «между прошлым нищей и тёмной России, и её светлым, разумным будущем». На самом деле во всей округе в то время не было ни одного скита. Ближайший монастырь находился в двадцати пяти километрах в Городце — Фёдоровский, в котором по преданию почил, возвращаясь из Орды, Александр Невский. Ко времени описываемых событий от монастыря сохранились два корпуса — игуменский и братский. Первый приспособили под больницу речников, во втором находилась «Почта России» с пристроенным с восточной стороны из белого кирпича зданием. В братском корпусе, в помещении бывшего храма великомученика Пантелеимона когда-то находился клуб механического завода. Фёдоровский собор с колокольней, как выражались, высотою «с Ивана Великого», разрушили до основания. Правда, я тогда об этом не знал и, созерцая заросший дубовой рощей правый по ходу «Метеора» берег Волги, думал о том, каким образом так получилось, что, совершенно о том не думая и не мечтая, стал священником.

 

2

 

В то время по всей стране один за другим создавали приходские советы или «двадцатки». Им возвращали здания бывших церквей, приспособленные под какое-нибудь производство, вытрезвители, склады, клубы, или просто бесхозные, обезглавленные, а порою всего четыре стены из красного кирпича на известковой кладке. Сдавали в аренду находившиеся в плачевном состоянии памятники архитектуры федерального значения. В договорах фигурировал длинный перечень предписаний, каким образом приводить здания в первозданный вид, а затем содержать в установленном порядке. За нарушение предписаний государство имело право в одностороннем порядке расторгнуть договор, иными словами, в одночасье прекратить приходскую или монастырскую жизнь — как недавно в Киево-Печерской лавре, например. Теоретически та же участь могла грозить и Троице-Сергиевой лавре и Псково-Печерскому монастырю, да и Даниловскому с Донским, если к власти, не дай Бог, опять придут «воинствующие безбожники».

После семидесятилетия атеистической пропаганды разуверившийся в построении коммунизма без попов народ как за спасительную соломинку ухватился за попранную веру предков. «Союз нерушимый республик свободных» даже на век не сумела сплотить «великая Русь». «Единственный в мире советский союз» трещал по швам. В победу «бессмертных идей коммунизма» в первую очередь перестала верить смертная партийная верхушка, погрязшая в коррупции, чему свидетельством громкие процессы, связанные с хищениями народной собственности при непосредственном участии высших эшелонов власти не только в союзных республиках, но и в самой первопрестольной, и много чего ещё...

И на фоне всего этого милостью Божией стала подыматься из руин наша поруганная Мать — Русская Православная Церковь.

Священников катастрофически не хватало. Рукополагали всех желающих. Ни о каких сорокоустах — сорок литургий после рукоположения — не могло быть и речи. Неделя на клиросе, неделя дьяконом, неделя священником — и на приход. Я это знаю не понаслышке. В течение двух лет не только за этим наблюдал, но и принимал непосредственное участие в обучении служебным навыкам сподобившихся священного сана. Вливавшееся в клир священство в подавляющем большинстве духовного образования не имело. О знании Священного писания, предания, богослужебного устава, навыке клиросного пения не могло быть и речи. И это понятно: даже Новый завет с молитвословом были в дефиците.

В отличие от большинства рукополагаемых я не только без малого десять лет регулярно читал Священное писание и святоотеческую литературу, но и ездил на исповедь к духовнику сначала в подворье Троице-Сергиевой лавры — Переделкино, затем в саму Лавру. Ещё до того, как оказался в соборных сторожах, духовника назначили наместником Почаевской лавры, и теперь нам приходилось общаться письмами.

В одном из таких писем я и задам мучивший меня в то время вопрос: «Батюшка, как поступить, если мне вдруг предложат рукоположение?» Дело в том, что, после того как из сторожей меня перевели в псаломщики, ключарь собора благословил сшить подрясник и надевать перед каждой службой. Это дало повод певчим считать, что меня готовят к рукоположению. Я уверенно возражал, что, вообще-то, не собираюсь принимать сан, а подрясник надеваю всего лишь для церковного благолепия. Но меня и слушать не хотели. И я на всякий случай отправил письмо духовнику. В ответ пришло: «Если предложат рукоположение, не отказывайся, но сам не проси».

И тогда я не на шутку разволновался. Рукоположение для меня ассоциировалось с отказом от заветной мечты. На её воплощение были положены все предыдущие годы: первые школьные опыты в стихах и прозе, газетные публикации, занятия на курсах комсомольских, а затем военных корреспондентов, литературное объединение и, наконец, учёба в Литературном институте. В столичном издательстве лежала заявка на издание первой книги. Рукописи двух повестей ожидали публикации в столичных журналах. Мало того! Будучи студентом, когда пришёл к вере, однажды осторожно спросил духовника, что, может, оставить учёбу в Литинституте и поступить в семинарию? Слава Богу, он сказал, что этого делать не надо, и я на этот счёт успокоился. И на тебе!

Но время шло, а всё оставалось по-прежнему, и я стал подумывать, что волновался напрасно, как вдруг в начале августа 1990 года, на Всенощном бдении, во время чтения канона из алтаря вышел иподьякон и сказал, что меня зовёт владыка.

Это и раньше бывало, и я подумал, наверное, какие-нибудь замечания по службе. Привычно вошёл в алтарь, сделал три земных поклона перед престолом, а затем подошёл под благословение к сидевшему на кресле к югу от царских врат владыке.

Внимательно глянув на меня через стекла очков, владыка спросил:

«Как вы посмотрите на то, если я вам предложу рукоположение?»

От неожиданности я онемел, а затем с моих уст непроизвольно слетело обычное в подобных ситуациях:

«Как благословите».

«Супруга не будет против?»

Поскольку Галя знала ответ нашего духовника, я сказал:

«Нет».

«Хорошо. Идите».

Увидев моё растерянное лицо, на клиросе поинтересовались:

«Ну? Что? Рукоположение?»

Я, потупившись, кивнул.

«Слава Богу!»

«Давно пора!»

Ни того, ни другого я не разделял. Мало того, с той минуты стали терзать сомнения, и даже страх перед потерей драгоценной свободы. Это продолжалось вплоть до рукоположения. Даже было намерение незаметно исчезнуть из собора. Если бы не благословение духовника, наверное, так и случилось. Я даже стал хворать от переживаний. Каждую ночь мучили кошмары. Тяжелее всего было накануне.

В судьбоносный день «медового Спаса» я себе не принадлежал и без подсказки сначала иподьяконов, затем дьяконов обойтись не мог во время посвящения сначала в чтеца, потом — в иподьякона, а затем рукоположения в дьякона.

Тогда меня впервые ввели через открытые царские врата, я причастился в алтаре вместе со всем священством, произнёс первую в своей жизни ектенью и по окончании литургии вместе с другими дьяконами потреблял Дары. Единственным из всего священства я был в белом облачении.

Меня поздравляли певчие, поздравляли знакомые. Священство не поздравляло, поскольку кто же «в здравом уме и твёрдой памяти» будет поздравлять с возложением такого креста?

В отличие от предшественников я с гаком отслужил положенный сорокоуст, а затем оставлен в Кафедральном Старо-ярмарочном соборе Нижнего Новгорода.

Соборное служение оставило в моей жизни неизгладимый след. Что ни говори, а это было время особенное. Говорю не для красного словца, а чтобы обозначить духовно-нравственное состояние воцерковляемого народа. Регулярное чтение священного писания, предания было обычным занятием того времени. А, как известно, от избытка сердца глаголют уста, а они были целиком отданы предметам духовным, поэтому и речи между нами велись соответствующие, ни о чём другом говорить мы просто не хотели.

Лично для меня всё это началось задолго до того, как оказался в соборных сторожах, о чём написал в «Русских мальчиках». Когда стал псаломщиком, дискуссии переместились на клирос. Времена дьяконского служения всякий раз напоминает при встрече преподаватель Нижегородской духовной семинарии отец Василия Смагин: «Помнишь, как в алтаре спорили?» В положенное время, разумеется, молились, а спорили обыкновенно перед началом службы.

Но не только этим памятны те дни. И даже не столько этим, сколько тем особенным состоянием, в которое был погружён. Погружение происходило на каждой литургии и особенно ощущалось во время прохождения сорокоуста.

Соборные обстоятельства сложились так, что вместо сорока дней пришлось служить без перерыва два месяца, а каждое воскресение по две литургии — раннюю и позднюю. Тогда на вопрос Данчука, чего читаю, ответил: утренние и вечерние молитвы, правило к причащению и несколько страниц из святых отцов. Ни на что другое времени просто не оставалось. Между литургией и вечерней я находился в доме причта, а точнее в единственной из всего двухподъездного двухэтажного дома квартире, которую власти освободили от жильцов. В этой трёхкомнатной малогабаритке на первом этаже находились кухня, трапезная и крохотная комнатка для отдыха священства. После раздельной трапезы — сначала священство, потом певчие, затем рабочие — все расходились по домам или делам, и только я не мог себе этого позволить. На одну дорогу туда и обратно уходило всё время до начала вечерней службы, а надо было ещё и отдохнуть. Полноценно отдохнуть в комнатке для священства не представлялось возможности тоже — это был проходной двор. А вот вычитать каноны к причащению, большую часть вечерних молитв и хотя бы несколько страниц из святых отцов, удавалось, и то если очередной неофит, увидев в моих руках такую редкость, не начинал донимать своими неразрешимыми вопросами. Приходилось отвечать.

И это, как было сказано, в течение двух месяцев. У меня даже создавалось впечатление, что я совершенно выпадаю из действительности. Время как бы растворялось в обволакивающей меня вечности.

Когда, наконец, появились выходные, я потихоньку стал возвращаться к действительности. Физически стало намного легче — после несения недельной чреды, начиная с понедельника и до воскресной всенощной, теперь полагались выходные. За долгие годы перерыва я даже стал ходить за грибами. С щемящим чувством бродил по знакомым с детства грибным местам и каждый раз приносил на «жарёшку» и на «солёшку».

Писать перестал совсем, хотя время для этого появилось. Перестал писать потому, что во мне в очередной раз произошла «переоценка ценностей». Из архиерейского наставления после рукоположения на всю жизнь запомнилась одна фраза: «Отныне вы принадлежите Церкви». Это были не просто слова, а констатация того, что помимо воли и сознания осуществилось во мне. Я уже был не я, а нечто совершенно иное. На меня и смотреть стали иначе. Помнится, как-то, когда на Московском вокзале из подземного перехода подымался по лестнице на платформу, один из спускавшихся навстречу примерно моего возраста парней, указывая на меня пальцем, с дурашливой игривостью произнёс: «Смотрите, смотрите, батюшка!», — хотя я ничем не отличался от них одеждой. Очевидно, после рукоположения с моим обликом произошло то, по чему на Руси узнают попов не только в рогоже, но и в «шведской» (светской) одежде, и даже с модной «голливудской щетиной». Под горячую руку я даже предал огню большую часть своего писательского архива, о чём потом не раз пожалел.

Вот что я написал по этому поводу 25 января 1991 года Данчуку:

«Перед отъездом из Москвы разговаривал с N по телефону всего несколько минут, но и того хватило, чтобы уловить смятение души. Впрочем, обычное явление среди московской интеллигенции. Причину оного Господь открыл в беседах с сотрудниками издательства, преподавателями литинститута, куда по старой памяти заглянул. Прогуливаясь по Тверскому бульвару, четыре часа беседовали с Владимиром Павловичем Смирновым. О чём? «Како веруеши» и «како быти». В завершении — посещение схимонахини Варвары. Тут уже никакого смятения. Там — неуверенность, неустроенность, тут — непрестанная молитва. А именно от неё пытается отвлечь враг рода человеческого обилием разных новостей и «жареного» чтива. Пишу об этом потому, что стыдно за причастность к умножению если не «жареного», то всё-таки далёкого от духовности чтива. Тем более, сейчас, когда Господь поставил пред алтарём. К литературе, своему творчеству я потерял вкус, всё это, как выразился Розанов, «прогорьклов сладчайшем Иисусе».

За время дьяконского служения я сделал несколько удивительных открытий.

Во-первых, для меня стало шоком, что отныне я могу причащаться, не постясь ни одного дополнительного к среде и пятнице дня в мясоеды, а на Пасхальной неделе и Святках — вообще без поста.

Второе открытие относилось к потреблению Даров. Обыкновенно по окончании литургии оставшиеся после причастия Дары с погруженными в них частичками за живых и усопших потребляет дьякон, а если его нет — священник. Мне довелось регулярно потреблять Дары в течение одиннадцати месяцев, и я могу с уверенностью сказать, что никакого отношения к кагору Кровь Христова не имеет. Правда, понял я это не сразу, а лишь после того как заштатный старенький дьякон Пётр, приходивший иногда послужить, дал один добрый совет. Вопреки наставлению водившего меня во время рукоположения дьякона, уверявшего (не знаю, в шутку или всерьёз), что после потребления Даров, замывать чашу надо кагором, на что у него уходило по целой бутылке, прошедший суровую школу жизни дьякон Пётр посоветовал замывать чашу «одним кипяточком».

Я попробовал.

И что же?

До этого после потребления Даров у меня было состояние опьянения, а затем похмелья. Уж такая у меня натура. Стоит выпить стакан вина, про водку вообще молчу, как тут же наваливается сонливость, а после пробуждения угнетает тяжесть похмелья.

После того как стал замывать чашу «одним кипяточком», ни разу, какое бы количество Даров не довелось потреблять, а это иногда больше литра, сна не было ни в одном глазу. Совершенная ясность ума, прилив сил и неуёмная жажда деятельности. О похмельном синдроме с тех пор не могло было и речи. Более того, постепенно отступили все хвори. Так я на собственном опыте убедился, что вино после пресуществления совершенно теряет своё пагубное, во всяком случае, для меня, действие.

И, наконец, в-третьих. Хотя я знал из книг святых отцов, что благодатная сила причастия проявляет себя в любых обстоятельствах, однако во время дьяконского служения стал замечать, что служба бывает какой-то ущербной, когда причащается одно священство, например, на Пасхальной неделе, Святках либо в будничные и воскресные дни в мясоеды. Сначала я не обращал на это внимание, потом стал задумываться о том, почему священству можно причащаться, не постясь на Пасхальной неделе и две недели на Святки, а прихожанам нет? Почему священство причащается в мясоеды, не постясь ни одного дополнительного к среде и пятнице дня, а прихожан заставляет поститься перед причастием три дня, хотя, если считать три дня подряд до воскресенья, получается уже четыре, а некоторые священники даже заставляют поститься неделю. Стал спрашивать об этом служивших в соборе священников и ничего вразумительного не услышал. Говорили, так, мол, заведено, а кем и когда, и главное, где про это написано, ни один ответить так и не смог. Говорили о «привычке к святости». Мол, от частого причащения может пропасть благоговение перед святыней, войти в привычку, а это, мол, нехорошо. Да, но почему только у прихожан? А священство разве от этого застраховано?

Вспоминаю, каким образом в «неположенные» для прихожан дни мне, простому мирянину, приходилось по благословению духовника причащаться («если не тяжело») в мясоеды раз в две недели, во все Двунадесятые и Великие праздники, а постами каждое воскресенье в советские времена, когда на весь тогдашний Горький было три церкви. Для этого приходилось ездить в них по очереди. И что же? Даже несмотря на то что в каждом храме служило по пять, а то и по шесть священников, меня стали замечать, говорить: а ты вроде недавно причащался. Я отвечал, что уж и забыл, когда это было, хотя причащался в прошлое воскресение. И совесть меня не мучила, будто бы я соврал Богу, как не мучила бы меня совесть, когда во время Великой Отечественной войны враг Отчества спросил о том, где находится наш партизанский отряд. Так почему врагу Отечества ни в коем случае нельзя говорить правду, а даже наоборот, ввести в заблуждение для достижения главной цели — победы над врагом Отчества, а священнику с замороченной врагом рода человеческого головой, надо говорить всё, как есть? Разве не для победы над врагом рода человеческого мы причащаемся Святых Христовых Тайн?

Тогда среди прихожан бытовало мнение, что они-де причащаются духовно. Если бы это было возможно, тогда и в церковь незачем ходить, смотрели бы по телевизору литургию и духовно причащались.

Как это по телевизору? А на что жить попам?

У «продвинутых» католиков зарплату священникам платит банк Ватикана, который зарабатывает, как и все банки мира, на ветхозаветных ссудных процентах, акциях и даже, как предполагают, на участии в торговле наркотиками.

«Отсталое» православное священство до сих пор зависит от прихожан. Не будут ходить, и церкви можно закрывать, а попов распускать по домам. Так что, если речь идёт о прихожанах, а не о «приношанах», а другими словами, о родных братьях, сёстрах и детях, которые собираются на каждую литургию для участия в «семейной трапезе народа Божия», как написано в «Настольной книге священнослужителя», то есть для вкушения Тела и Крови Христовых, — о каком духовном причащении может идти речь?

Позже, когда в полном объёме станет доступна святоотеческая литература, я прочитаю у святителя Игнатия Брянчанинова толкование на молитву «Отче наш», где говорится о том, что слова о хлебе насущном («хлеб наш насущный даждь нам днесь») относятся к Хлебу, сшедшему с небес, в принятии которого мы нуждаемся, оказывается, ежедневно. Мало того! Святитель пишет, что ежедневное причащение святых Христовых Таин является заповедью, к сожалению, в его время, как, впрочем, и в наше, совершенно упущенную.

Так если это заповедь, сам собой напрашивается вопрос: как часто надо исполнять заповедь Божию, достаточно ли исполнять её всего лишь четыре раза в году постами или же надлежит исполнять её, как и другие заповеди, регулярно?

Ответ очевиден.

Тогда на каком основании священство исполняет эту заповедь регулярно, во время служения каждой литургии, а прихожан к этому не призывает? Исполнение других заповедей вменяет в обязанность каждому, но только не заповедь регулярного причащения. Да что регулярного, даже раз в неделю, как было сказано выше, порою не допускает!

К сожалению, в полной мере я осознал это гораздо позже, но впервые задумался в пору дьяконского служения.

Я сказал, что это было время особенное.

Особенность заключалось не только в том, что по всей стране один за другим открывались храмы, но и в наплыве западных проповедников, которые принялись крестить в прудах и озёрах безбожную Русь. На телевидении и в обычной жизни развелось множество шарлатанов. Околпаченный народ сидел у телевизоров в ожидании «целебной зарядки» приготовленной в банках воды. Другие выстаивали длинные очереди к подобным деятелям. Тратили на поправление пошатнувшегося здоровья немалые деньги. О плачевных последствиях телевизионных сеансов до меня сначала доходили слухи (того парализовало, с тем неладное стряслось, а тот даже угодил в психушку), пока своими глазами ни убедился в этом.

По заведённому обычаю я приходил в собор за полчаса до вечернего богослужения, чтобы не спеша приложиться к особо чтимым иконам.

В тот памятный вечер задержался у иконы Пресвятой Богородицы, когда вдруг почувствовал, что со спины надвигается какая-то жуть. Невольно обернулся и увидел приближавшуюся неряшливо одетую женщину. Лицо её было таким мрачным, таким измождённым, что совершенно невозможно определить возраст. Но если бы только это! По мере её приближения, жуть в душе нарастала. И тогда стал читать про себя Иисусову молитву. Жуть отступила. Но в ту же минуту услышал:

«Ой, как мне плохо! Ой, не могу!» — Женщина остановилась в двух шагах от меня. — «Можно с вами поговорить?»

«Слушаю».

И тогда она стала рассказывать, что не знает, куда обратиться за помощью, поскольку, к кому только из экстрасенсов ни обращалась со своими недугами, даже была на приёме у Джуны, уйму денег извела, но с каждым разом ей становилось только хуже, она уже не может спать, и ей даже кажется, что у неё растут рога…

Всё это было сказано отдельными фразами. В промежутках между ними, чтобы отогнать жуть, я принимался читать Иисусову молитву, и тогда несчастная замолкала и начинала охать и ахать.

Разумеется, я догадался, что она одержима бесом и, может быть, не одним, а поскольку из книг святых отцов знал, что вступать с демонической силой в разговор опасно для души, твёрдо заявил, что слушать её больше не могу, а могу только дать совет, как можно скорее ехать в Псково-Печерский монастырь на отчитку к отцу Адриану. Она спросила, где это. Я сказал, что недалеко от Пскова, что из города в монастырь ходит автобус. Охая и ахая, она развернулась и, сгорбившись, опираясь на палочку, шаркая обувью, поплелась к выходу.

Я с облегчением вздохнул после её ухода.

Со временем об этом случае не то что забыл, а просто перестал думать, как вдруг после воскресной литургии, когда потреблял Дары, в алтарь вошёл готовившийся к рукоположению послушник и сказал, что меня спрашивает какая-то женщина.

Потребив Дары и замыв чашу, я вышел на амвон.

У начала ступенек стояла опрятно одетая молодая женщина. Глаза и лицо её сияли радостью.

Я спросил:

«Вы ко мне?»

«Да».

«Слушаю».

«Вы меня не узнали?»

Я уверенно ответил:

«Простите, я вас вижу впервые».

«Ну как это! Вы же мне дали совет ехать в Псково-Печерский монастырь на отчитку к отцу Адриану».

«Это были вы?!»

Я смотрел на неё с изумлением. Совершенно другой человек стоял передо мной.

«Да, это была я, — сказала она, по-прежнему радостно улыбаясь, — и пришла, чтобы поблагодарить вас. Вы даже не представляете, какая я счастливая, как мне теперь хорошо! Я словно заново родилась!.. После вашего совета я сразу отправилась на вокзал. У меня были с собой деньги. Я купила билет до Пскова с пересадкой в Москве, а потом добралась на автобусе до монастыря. На подъезде к нему мне стало так плохо, что даже вырвало, думала, не доеду, умру! Добралась-таки. И в тот же день попала на отчитку. Отец Адриан помог встать на квартиру. Больше месяца я там жила, каждый день ходила на отчику, на исповедь, причащалась. Через месяц опять поеду, чтобы, как сказал отец Адриан, теперешнее моё душевное состояние закрепить. Храни вас Господь! Помолитесь обо мне, грешной…»

И она назвала своё имя.

«А вы обо мне!»

«Я за вас с тех пор не перестаю молиться. Дай Бог вам и всем вашим родным здоровья душевного и телесного! Ещё раз, низкий вам поклон!»

После этого случая, а впоследствии их будет немало, я на собственном опыте убедился в том, что, как обмолвился преподобный Серафим Саровский, «Господь вчера и днесь один и тот же», а это значит, что дарованная Им благодать во всей полноте, силе и славе пребывает в нашей Матери-Церкви и будет пребывать и врачевать наши немощи и укреплять наши сердца до скончания века.

1 января 1991 года произошло ещё одно знаменательное событие: в нашу многодетную семью (четыре дочери и сын) вошла «крепость Господня» — родился Илья, которого мы стали звать Илюшей.

В том же году была моя иерейская хиротония, поначалу назначенная на Троицу и не состоявшаяся по причине внезапной болезни митрополита Николая. И я уже собирался служить в Дивееве, куда должны были перенести мощи преподобного Серафима Саровского, но за три дня до окончания Петровского поста пришло благословение готовиться к рукоположению.

Оно состоялось в день святых, славных и всехвальных апостолов Петра и Павла.

Ещё через неделю мне было велено прибыть в канцелярию Нижегородской епархии за распоряжением.

И вот я в пути…

 

3

 

Вскоре моё внимание привлекает неожиданно выросшая над дубовой рощей высоченная колокольня из красного кирпича, с наклоненным к груди, как у дремлющей цапли, шпилем. С каждой минутой она всё отчётливее вырисовывалась на безоблачном горизонте.

Ещё через полчаса я стоял на берегу Балахны в ожидании парома. Рядом с причалом тёрлись боками на волнах несколько моторных лодок. Не хочешь ждать парома, за те же деньги лети на ту сторону на моторке. На этот раз решил дождаться парома, но впоследствии нередко пользовался челноками.

Оказавшись на той стороне, по прибрежному песчанику подымаюсь на невысокий берег и, минуя овраг, вдоль впадавшей в Волгу Узолы огибаю небольшое селение. За ним асфальтированная дорога, как выяснится потом, к летнему пастбищу. Проложил совхоз-миллионер. И не только эту, но и ту, что кольцом огибала более десятка таких деревень. В то время совхоз был гордостью района. Об этом я тоже тогда не знал. Вообще ничего. Было такое впечатление, что, переправившись через Волгу, очутился на краю географии. Дальше одни только «леса, леса и леса», как в романе Леонида Леонова «Соть».

Однако вскоре перед моим изумлённым взором, на краю высокого берега, как выяснится позже, Никольского озера, неожиданно вырастает целый храмовый комплекс. Между величественными каменными церквями — одноглавой летней и пятиглавой зимней — та самая, с согнутым шпилем, колокольня. Отчего его согнуло, до меня дожила легенда.

«Был потоп… Да не Великий, его уже никто не помнит, а другой... Всё затопило, один только шпиль на поверхности остался. К нему-то и стали привязывать лодки. А когда вода пошла на убыль, лодки-то и забыли отвязать, вот шпиль и согнуло».

На самом деле шпиль стал клониться постепенно — я потом видел фотографию. А согнуло вначале семидесятых годов смерчем. Этот смерч я хорошо помню. Он снял в тогдашнем Горьком крышу с Дворца спорта, повалял бетонные электрические столбы на Похвалинском съезде и много чего ещё натворил.

По пешеходному понтонному мосту перехожу Никольское озеро. Подымаюсь по добротной металлической лестнице и далее — по пешеходной дорожке, с обеих сторон заросшей стеной дикой поросли. Навстречу невысокого роста женщина пенсионного возраста с корзиной белья — мостки для полоскания у понтонного моста. Женщина останавливается, оторопело смотрит на меня и спрашивает:

«Вы случайно не наш новый батюшка?»

К сожалению, я тогда был в «шведском». Согласно киваю.

«Ой! — И сразу забывает про бельё — Пойдёмте, я вас до Капы, Капитолины Григорьевны, старосты нашей, провожу».

«Куда же вы с бельём?»

«И правда!»

Она ставит корзину на землю. Торопливо идёт впереди. Волнуется.

Подымаемся наверх, идём мимо разрушенной ограды. Оба храма в лесах. Зимний (якобы Никольский, поскольку вскоре выяснится, что в честь Владимирской иконы Божией Матери) наполовину. Трапезная и паперть крыты оцинкованным железом, а вот главный придел с алтарём — дырявым, как выяснится позже, рубероидом.

Дом Капы напротив храма.

Староста оказалась ровесницей моей провожатой, как выяснилось, Веры Пяткиной.

Обе в волнении, не знают, с чего начать — толи чаем меня поить, толи жильё показать, то ли храм. Я прошу отворить храм.

Капитолина Григорьевна берёт связку ключей, и мы выходим на совершенно пустую в деревенский полдень улицу — кто на работе, кто на огороде, а кто-то ушёл на стан доить корову. Приличное стадо заметил на берегу озера ещё на подходе к понтонному мосту. Картина знакомая — коровы, телята, овцы, козы. И, разумеется, пастух, так сказать, «коллега».

Гремят внушительные запоры, отворяется железная, выкрашенная в голубой цвет дверь. В притворе, справа, старинная ризница. Такой же старинной работы крутая деревянная лестница с перилами ведёт на чердак.

— Там у нас склад икон, — роняет на ходу Капа.

— Много?

— На обе церкви хватит.

Двери в трапезную такой же старинной работы, с верхними полосками остекления, жаль только, выкрашены в такой же голубой цвет.

Первое, что поражает — полы из железных плит, размером, примерно, пятьдесят на пятьдесят сантиметров, свидетельство былой состоятельности прихода. Такие полы отапливались аммосовскими печами, потреблявшими огромное количество дров. Тепловые ходы под металлическим полом, уложенном на песчаную подушку, вентиляционные шахты в стенах. Позже выяснится, что до революции это был самый богатый приход епархии. В штате было три священника и два дьякона, служба совершалась ежедневно.

Купол трапезной оштукатурен свежим цементом. Вскоре его придётся сбивать не только из-за плесени, но и для того, чтобы заново штукатурить известковым раствором, а затем левкасить под роспись. Слева, в старинном, украшенном накладной резьбой иконоставе, огромная икона собора 160 Богородичных икон, с «Владимирской» в центре. Подойдя ближе, обнаруживаю надпись на церковно-славянском. Оказывается, «сей образ писан палехским иконописцем Иваном Горшешниковым в церковь Владимирския Пресвятыя Богородицы в дальнюю полевую страну красных врат, старанием доброхотных подателей» 5 сентября 1789 года.

Капа говорит:

— А серебряная риза под колокольней.

— Почему?

— Какой-то хулиган оторвал от неё сверху лоскут.

Справа, через арку, такой же, с резными украшениями, пустой иконостав.

— Не знаем, какую икону поставить, — отвечает на мой безмолвный вопрос Капа.

Главный придел оштукатурить не успели из-за того, что во время ливня по правой стене ручьями бежала вода, как уже было сказано, из-за дырявого рубероида, а крыть оцинкованным железом запретили в отделе охраны памятников. Храмовый комплекс оказался памятником архитектуры федерального значения. В довершении ко всему в отделе охраны памятников требовали заменить уже покрытый оцинкованным железом алтарь, трапезную и паперть простым железом и покрасить. Опоры навеса над папертью из металлических труб тоже предписывалось демонтировать, а вместо них выложить круглые столбы из красного кирпича.

— Мы им сказали, что всё это временно, и они отступились.

— Тогда и главный предел надо срочно «временно» крыть оцинкованным железом.

— Мы так и думали, только вас ждали, что скажете.

Трубы отопления проложены выше подоконников, северная боковая дверь ими перекрыта полностью, та же картина в алтаре. На моё замечание Капа сказала, что какой-то «Володя-сварщик так сделал».

— Будем переделывать.

— Зачем?

— Затем, что это не склад, а храм и в нём всё должно быть опрятно, да и дверь боковую пожарники заставят освободить для аварийного выхода.

Справа и слева главного придела иконоставы с позолотой по левкасу и резными украшениями. Старинное огромное медное паникадило. Два посеребрённых подсвечника с обеих сторон амвона. Амвон ограждён деревянной фигурной оградкой, к сожалению, выкрашенной в тот же голубой цвет. Почему его в деревнях любят, ума не приложу. Почти во всех домах окна и двери вымазаны такой краской. Слава Богу, иконоставы не закрасили.

Стоит отдельно сказать про иконостас. Он сохранился полностью. Резной. Как выяснится позже, таких было два, изготовлены городецкими резчиками, которые славились на всю Россию. Второй, такого же размера, был в Федоровском монастыре. Почему такого же размера? Когда мы будем забирать со склада музея иконы, у нас окажется некоторых по две, а несколько икон не хватит, и мы будем писать их заново. Около десяти придётся реставрировать, в основном укреплять грунт. Все иконы писаны на золоте, с орнаментом. Наши иконописцы повторят его в точности.

Тогда в иконостасе было всего две иконы. Справа от резных царских врат — Владимирская, в медном окладе, а справа от южной алтарной двери — Спас-нерукотворный, написанный маслом каким-то местным богомазом, явно не из этого иконостаса.

Алтарь, к сожалению, оказался застеленным другого размера плитами, как выяснится потом, из летнего храма. Мало того, что они были ржавые, но ещё и уложены неровно. Разоблачённый престол с жертвенником поразили тоже. На четырёх каменных столбах покоились внушительного размера плиты из красного гранита.

Алтарь оштукатурен тем же цементом. Чувствовалась сырость.

Пока осматривал храм, набежал любопытный народ.

Капа ошеломила:

— Завтра Ольги причастить просят.

— Как причастить? Престол с жертвенником без облачения, да и самого главного нет.

— Чего?

— Антиминса.

— Это на котором служат?

— Да.

Капа оборачивается к собравшимся.

— Нюра, сходите-ка с батюшкой за тем, что у тебя в сундуке лежит.

Я ушам своим не поверил: неужели антиминс лежит в простом деревенском сундуке среди остального тряпья?

Идём с Нюрой (Чурековой) по улице вдоль Никольского озера. Справа два старинных здания, обитые современной рейкой, выкрашенной в коричневый цвет. Спрашиваю, что за строения.

— Бывшие барские хоромы с театром, потом начальная школа была, а теперь клуб да склад райповский. Склад будут просить вам под жильё.

Склад стоял с заколоченными окнами.

— А клуб действующий?

— По выходным танцы устраивают. Молодёжь, видите ли, на центральной усадьбе плясать не желает. На самом деле тут за ними глаз меньше, вот они и стоят на своём.

Дом Нюры — покосившаяся избушка из стихотворения Некрасова. «Вот увидит барин, что плоха избушка, и велит дать лесу, думает старушка». Впрочем, пока шли, дома друг от дружки не шибко отличались. Разве что стояли ровнее да были лучше обихожены.

Сундук оказался в сенях. И в нём, под стопой тряпья, лежало Напрестольное евангелие.

— Вынимайте. В нём то самое лежит. Когда староста помер, ребятишки в церковь лазить стали. Тогда народ уговорил председателя сельсовета иконы сдать в музей, а евангелие я домой забрала.

Вынимаю Напрестольное евангелие, прошу закрыть крышку сундука, кладу, открываю. Точно, илитон, а в нём, судя по всему, антиминс. Разворачивать не стал. Сказал, что без епитрахили и поручей нельзя.

— Это облачение?

— Да.

— У Капы давно всё припасено. И для служения всё куплено. Причастите завтра именинниц?

— Да ведь ещё ничего не готово.

— А вы говорите, чего надо, мы всё сделаем.

— А кагор, а просфоры?

— Да всё есть. И кагору купили, и просфоры из Кубинцева в воскресенье привезли.

И с этой минуты завертелось…

 

4

 

Давно вошедшее в черту Балахны село Кубинцево ассоциировалось с храмом Сретения Господня, закрытого в 37-м после ареста священства и открытого по настоятельной просьбе прихожан в 43-м, после встречи Сталина с тремя иерархами, и с тех пор являвшегося единственным на всю округу — Балахнинский, Чкаловский, Сокольский и Ковернинский районы.

Пока прихожане занавешивали синеньким сатином пустые глазницы первого ряда иконостаса, северных и южных дверей, царских врат, мыли полы, окна, трубы, шили облачения на престол, жертвенник и аналои, — я занимался алтарём. Пол оказался застеленным чугунными плитами не только большего размера, но и гораздо худшего качества, да ещё, как уже было сказано, покрытыми ржавчиной. Ни света, ни розетки в алтаре не оказалось. На старинном паникадиле, украшенном фигурными держателями для толстых свечей, тоже не было ни одной лампочки. А вот на левом клиросе, слева от тумбы, на которой лежало несколько богослужебных книг, на вбитом в иконостас гвозде висела лампочка — «двадцаткой» уже была нанята пожилая псаломщица.

В то время, когда электрик прокладывал времянку для подключения плитки, чайника и лампочки, я занимался мытьём полов, окон, батарей. Для плитки с умывальником предусмотрены две ниши на северной стороне. Кроме иконостаса, алтарь отделяла капитальная стена полутораметровой толщины с двумя небольшими арками для северных и южных дверей и одной большой посредине для царских врат. Между иконостасом и стеной имелось пространство для того, чтобы подняться по металлическим креплениям до самого верха для установки икон.

Вскоре по моей просьбе принесли небольшой кухонный стол. Я смастерил примитивный семисвечник. К сожалению, позже дошло, что можно было обойтись установкой семи свечей, поскольку он и назывался семисвечником, а не семилампадником, а не городить на деревянных рейках уродливое сооружение из кое-как прикреплённых семи, да ещё разного цвета и размера лампад. Но, что сделано, то сделано. Соорудил такую же уродливую подставку для кадила. Поскольку алтарника не имелось, всё надлежало устроить так, чтобы во время литургии не испытывать неудобства. Принёс из трапезной старенький разоблачённый аналой для служебника. Над царскими вратами, со стороны алтаря, сохранилась штанга для завесы. Я измерил рулеткой высоту и ширину и отдал распоряжение шить из того же синего, поскольку другого не было, сатина завесу, объяснив, где именно пришить белые ленточки в виде креста.

Алтарь по размеру вполне подходил для соборного служения, которое, судя по всему, тут совершалось в былые времена. Три больших арочных окна в восточной округлой части. Перед центральным окном большого размера стариной работы голгофа с одним предстоящим, вернее предстоящей Божией Матерью — фигуру Иоанна Богослова впоследствии придётся изготовлять заново. Поскольку в алтаре было влажно, а плиты уложены кое-как, на поверхности время от времени появлялись отвратительные на вид насекомые.

Около двух часов ночи были завершены приготовления, и я ушёл отдыхать в снятую для псаломщицы избу — бывшую радиорубку. Поскольку помещение считалось «производственным», круглая голландка находилась в центре. Для меня приготовлена раскладушка слева от двери. По другую сторону голландки на кровати, как барыня, почивала псаломщица. Справа от двери, в углу, висел дюралевый сосковый умывальник. Под ним стояло грязное оцинкованное ведро. Возле небольшого окна маленький стол, рядом ведро с водой на табурете. Порыжевшая от нескольких слоёв пыли лампочка едва освещала убогое жилище. Собственно, ничуть не хуже тех, в которых приходилось жить во времена старательства. И я совершенно спокойно к этому отнёсся. Оставалось вычитать правило к литургии, но сил уже не было, да к тому же нещадно долил сон, и я решил отложить правило до утра.

Когда предстояло что-либо ответственное, я спал беспокойно, постоянно просыпаясь.

На это раз спал, как убитый, и был разбужен псаломщицей.

— Батюшка, вставайте, пора.

Кому пора? Куда пора?..

И тут же прихожу в чувство. Выхватываю из-под подушки снятые на ночь ручные часы и — о ужас! — до начала службы всего полчаса.

— Что же вы раньше не разбудили?

— Так вы ничего не сказали. Да и куда спешить? Во сколько придём, во столько и начнём.

И то верно. Это в Собор надо было прибыть вовремя. Хотя негоже священнику приходить в храм позже всех. Я и в Собор всегда приезжал пораньше. И на работу. Это вошло в привычку после маминого замечания, что мои дяди и тёти, и она сама ещё ни разу не опоздали на работу.

Я быстро оделся, умылся и вышел на улицу.

Такое же, как и вчера, ясное свежее утро. Улица пустынна. Три «райповских» магазина на другой стороне дороги — два добротных одноэтажных каменных и деревянная двухэтажная развалина. Обнесённый металлической оградой, закованный в бетонные плиты пожарный водоём наполнен водой. Остатки церковной ограды с круглыми каменными столбами на полуметровом полуразрушенном фундаменте из красного кирпича, арки трёх ворот — северных, южных и восточных. Восточные зовут «святыми». Они самые внушительные, с двумя помещениями внутри овальных столбов, с высокими узкими окнами без стёкол со стороны улицы, с облезлой иконой «Нерукотворного Спаса» наверху, с остатками металлических фигурных ворот. Справа проём для калитки. От проёма вытоптана среди травы тропинка до паперти. Трава в искрящейся росе. Крутой берег Никольского озера в могучих вязах и липах. Они и вокруг ограды, и даже на территории храмового комплекса.

Храм уже открыт. Староста хлопочет за стойкой справа. Десятка два прихожан стоят в очереди.

Крещусь, кланяюсь всем сразу и скорым шагом направляюсь к алтарю. По пути целую бумажную икону праздника на аналое. Подымаюсь на паперть, прикладываюсь к «Владимирской» и южными дверями вхожу в алтарь.

В алтаре свежо. Солнце тянет столб пыли через южное окно. Включаю плитку, кладу на спираль самоварный уголь, который по моей просьбе принесли вчера целое ведро. Накидываю епитрахиль, беру служебник и выхожу на «входные молитвы». Не правда ли, странно звучит? Выхожу из алтаря северной дверью для того, чтобы прочитать молитвы для вхождения в алтарь. Но уж так повелось. В былые времена, видимо, облачались не в алтаре, а за его пределами, и только после этого входили в алтарь. Сейчас таким образом облачаются и входят в алтарь Царскими вратами архиереи, а до революции ещё — и цари.

Заканчиваю чтение положенных молитв, вхожу южной дверью в алтарь, прикладываюсь к Престолу и начинаю облачаться.

После облачения целую напрестольное евангелие и даю возглас к началу Утрени. Развожу кадило, кладу ладан, благословляю с молитвой и начинаю кадить сначала алтарь, затем иконостас, потом прихожан, икону праздника и весь храм. Всё как обычно. Народ меж тем прибывает. На меня смотрят как на пришельца из другого мира.

Во время Утрени совершаю проскомидию и попутно прошу служивших в храме священников обо мне помолиться. И всё никак не могу удержаться от слёз. И никакие увещания не помогают. Не плакать, а радоваться надо, а ты что? А слёзы всё равно текут и текут… И так до начала Литургии, да и потом. Такой слёзной была, пожалуй, единственная в моей жизни Литургия. И что на меня тогда нашло? Хотя о чём я? Слёзы совсем не давили и прекратились сами собой после причастия.

Я вышел на исповедь. Для будничного дня в сельском храме оказалось немало народу. Человек сорок.

На исповеди в основном именинницы и несколько древних старушек, доставленных родственниками из дальних деревень. Весть обо мне «прошла по всей Руси великой».

Вот и прибыли.

Разумеется, всех, даже вкушавших «мазаное» — с постным маслом, я допускаю до причастия. Святая Русь! А слышали бы вы, с каким горестным сокрушением эта Русь говорит об этом на исповеди! «Батюшка, я мазаново поела». Как будто совершила тяжкий грех.

После отпуста сказал проповедь о первой русской христианке, бабушке моего небесного покровителя, равноапостольного князя Владимира, память которого в тот год выпадала на воскресенье.

 

5

 

На следующий день совхоз выделил грузовик для перевозки икон из Городецкого музея. С музейными работниками впоследствии у нас сложатся дружеские отношения. Вместе с нашими иконами нам были переданы на наше усмотрение и другие, скопившиеся в музее за годы борьбы с «мракобесием».

В пятницу, к девяти утра, для установки икон со всей округи собрались деревенские мужики, мастера на все руки. Не так уж и много, человек восемь, но, как оказалось, вполне достаточно, чтобы поднять на такую огромную высоту и установить в пустые глазницы иконостаса иконы, перестелить неровно уложенные плиты в храме, в алтаре, смонтировать на главном и трапезном паникадилах патроны, вкрутить лампочки, подвести электрический кабель и много чего ещё, на что женские руки просто неспособны.

Я составил список необходимой утвари для алтаря и храма, которую можно было приобрести только в епархии и, так получалось, лишь на следующей неделе, а пока купили в местном райповском магазине всё необходимое для предстоящего воскресного богослужения, как уже было сказано, совпавшего с днём моего ангела.

В субботу было совершено всенощное бдение — впервые с 1937 года, когда после ареста и расстрела священства был закрыт храм.

Народу пришло человек десять.

Зато на литургию — полный храм.

На всех лицах играла радость. Причастников оказалось немного.

Во время целования напрестольного креста одна из прихожанок встала справа от меня с небольшой корзинкой, в которую стали кидать бумажные деньги. Я подумал, видимо, у них такой обычай собирать пожертвование на реставрацию храма, а всё это богатство вручили мне: «Это вам на день ангела».

По предварительной договорённости за мною приехал отчим на стареньком «Москвиче». В багажник и на заднее сидение загрузили невероятно большой канон — что подают для поминовения усопших.

Дома супруга удивила в очередной раз. В корзинке оказалось три тысячи семьсот пятьдесят шесть рублей — ещё тех советских денег! Три с половиной тысячи тогда стоил «Запорожец», пять семьсот — «Москвич», шесть сто — «Жигули». Мы в одночасье стали богачами. Да вот беда, не только автомобили, а вообще всё было в дефиците. И супруга не придумала ничего лучше, как положить деньги на сберегательную книжку до лучших времён. Откуда нам было знать, что времена эти вместе с нашими и всего народа сбережениями вскоре канут в Лету?

Следующая служба была на Ильин день.

И опять полный храм народу. Во время литургии прошёл ливень, часть которого через дырявую крышу стекла по южной стене главного придела и залила пол. Но это не омрачило торжества.

После храмового богослужения меня повезли служить водосвятный молебен в деревню Бакунино, где находилась часовня в честь великого пророка, и где моего прибытия дожидалось солидное стечение народа потому, как объяснили, что этот день у них — «обещанный праздник».

Я поинтересовался, что это значит, и услышал:

— Завещано нашими дедами и прадедами незнамо с каких времён.

Следующий «обещанный праздник» оказался 10 августа, в день празднования «Смоленской» иконы Божией Матери, кстати, единственной в позолоченном окладе, да ещё с прикреплённой к нему внизу серебряной табличкой. На табличке выгравировано: «Писан сей образ в лето 7195 года месяца сентября в 29 день в церковь настоящую Владимирския Богородицы и святого Николая Чудотворца зовомое место Погост по приказу написан образ сей священно-иерея Никиты Алексеева сына на мирские деньги. Писал образ сей нижегородский иконописец Петра Афанасьев з детьми». 7195 год по новому исчислению соответствует 1687 году. Стало быть, написан образ ещё в прежнюю деревянную церковь, поскольку строительство каменных храмов начнётся только через сто лет.

Я поинтересовался:

— А это в честь чего?

— В знак благодарности за избавление не то от чумы, не то от холеры.

— Когда?

— Уже никто и не помнит.

Я выразил сомнение:

— Да придёт ли накануне воскресения народ?

И услышал уверенный ответ:

— Придут.

И в самом деле, пришло много народу. А вообще тогда всем хотелось, чтобы службы шли как можно чаще, словно после длительного голода никак не могли его утолить. А с какою жадностью ловили каждое слово проповеди! И прилагали максимум усилий к перемене жизни. Видеть это, а тем белее принимать в этом участие, было настоящим счастьем!

 

6

 

По обыкновению просыпаюсь за пятнадцать минут до будильника, по заведённой привычке повторяю трижды сонными устами: «Слава в вышних Богу и на земли мир, в человецех благоволение»,— и по совету преподобного Серафима Саровского перехожу на «дообедешную» Иисусову молитву. Отключаю готовый взорваться будильник и, преодолевая ломоту в суставах после трудов по преображению райповского склада в поповские хоромы, встаю с изготовленного собственными руками топчана в угловой, на скорую руку приспособленной для ночлега комнате.

Сегодня «медовый Спас», который знаменателен не только совершением водосвятного молебна и освящением первого мёда, но и днём моей дьяконской хиротонии, а также первым днём строгого Успенского поста, в течение которого не вкушается не только рыба, но до Преображения даже ранние яблоки. И они многие годы будут обильно усеивать под нашими яблонями землю. Смотреть на это было печально, но мы же тогда были «впереди планеты всей» и не давали яблоки даже младшим детям, вернее они сами, глядя на родителей и старших детей не прикасались к ним из упрямого желания казаться взрослыми. Помните? «Ах, как хотелось быть нам взрослыми…»

По практике Кафедрального собора накануне совершена совмещённая с утренней вечерня, хотя пришло всего семь человек, если не считать старосту с псаломщицей. Но я тешу себя надеждой, что это пока, а вот потом… Но и потом ничего не переменится. Особенно это касалось зим, дождливых осенних вечеров и ранней весны. Из дальних деревень многие прихожанки приезжали на велосипедах. Мужское население вообще будет представлено единицами. Зато на литургии, особенно праздничной, мужчины будут занимать южную половину храма, а женщины северную, как в старину. И всё-таки ради справедливости надо заметить, что даже воскресную литургию далеко не всё мужское население будет посещать, появляясь в основном Великим постом, на Пасху и Рождество, а иных вообще принесут в гробах, накинув на выи нательные крестики, дабы вложить в застывшую длань разрешительную от всех грехов молитву со свечой и пропеть совершенно неподобающее: «блажен путь, воньже идеши днесь душе, яко уготовися тебе место упокоения». Первое время я даже грозил, что не стану отпевать ни разу не исповедовавшихся и не причастившихся. Не помогло, и я, наконец, сдался. Даже умерших «в вине», как выражались прихожане, стал отпевать не столько для утешения родных, сколько после того, как духовник Троице-Сергиевой лавры, архимандрит Кирилл Павлов, на мой вопрос по этому поводу ответил: «А вдруг он в последнюю минуту про церковь вспомнил или Бога помянул?..» Но особенно после того, как одна старушка рассказала такую историю:

«В два часа ночи Бог посылает в одно село ангела: «Посмотри, есть ли молящиеся». Вернувшийся ангел доложил: «Нет никого, только известный всему селу пьяница валяется в луже, бьёт себя в грудь и твердит: «Господи, прости, опять нажрался». И сказал Бог ангелу: «Принеси душу его ко мне на аналой». Обнаружившие утром захлебнувшегося в луже пьяницу сельчане единодушно постановили: «Закопать вне кладбища как собаку».

Во второй половине августа по утрам уже бывают туманы, а в наше Богом хранимое село иногда заглядывают с другого берега озера лоси. Одного такого бродягу однажды встретили по пути в храм наши дети, о чём возвестили с округлившимися от страха глазами: «Папенька, мы сейчас лошадь с рогами видели!.. Она увидела нас и к озеру убежала».

Приятная свежесть. Солнце плавится в дымке тумана. Огромная территория старательно выкошена. Сквозь подсохшую стерню пробивается отава. Синеет свежевыкрашенная оградка с фигурным чугунным крестом у северной стены алтаря зимнего храма. Могила священника Александра Вязовского, которого почти никто не помнил, хотя имеется фотография, в центре которой сидит худощавый седой старец («отец Александр, надо полагать») с полным молодым священников в роговых очках («про этого ничего сказать не можем, не знаем, кто такой») в окружении двух десятков прихожан, ни одного из которых тоже никто не признал. С южной стороны алтаря лишённая ограды могила с кирпичным надгробьем в виде часовенки с надписью: «Сию колокольню сложил раб Божий Димитрий старик один». Иначе — мастер. Ещё две могилы на южной стороне летнего храма. Одна в районе притвора, дьяконская, с металлической оградой и таким же крестом, вторая у алтаря, с хорошо сохранившейся оградой, литым фигурным крестом и, что особенно знаменательно, табличкой. Крест поставлен детьми. В 1848 году погребён протоиерей Фёдор Весницкий, двумя годами позже его супруга Мария, которых, разумеется, никто не помнил. За всё время служения я не встретил во всей округе ни одного человека с такой фамилией.

Внутри храма свежо.

Напротив аналоя с иконой праздника всё приготовлено для совершения водосвятного молебна. Рядом с множеством разной формы и размера сосудов с водой несколько стеклянных банок разной величины с янтарным мёдом.

Народ потихоньку прибывает. К началу литургии соберётся не более тридцати человек. И так во все последующие годы. Ну и, само собой, причастника ни одного, если не считать наших детей. За всё время девяностых годов никакими доводами так и не удастся пробить эту железобетонную стену обычая, не подтверждённого ни одной буквой Устава. Каких только доводов из авторитетных источников не приводил, на чью только практику регулярного причащения не ссылался — бесполезно! Больше всех упорствовали «записные богомолки». Те, что ходили «читать по покойникам» и на всю округу слыли «самыми верующими». «Не положено» — и всё тут. Спросишь: «Покажите, где про это написано?» «Так нам было заповедано». «Кем?» «Батюшками». «А я по-вашему кто?» «Вы, батюшка, ещё молодой. А нам велено не боле четырёх раз в году причащаться постами». «Для кого тогда каждое воскресение и в праздники совершается литургия?» «Этого мы не знаем». А моих объяснений слушать не желали. Всего одна душа и откликнулась — вдова, будущая инокиня Мария Захарова, алтарница, и ту «записные богомолки», доведя до слёз, «отвадили». Удалось решить проблему со сменой поколения, когда о важности регулярного причащения заговорили по всей стране. И в этом заслуга в основном образованного священства. Однако и неучи своих позиций сдавать не собирались: не имея чем возразить, тихой сапой причащали в «неположенные» дни только себя любимых. Таким и правящие архиереи не указ. Воистину, как выразился однажды на епархиальном собрании владыка Николай, «аще изволит настоятель, да творит беззаконие».

 

7

 

Вскоре весть обо мне, как о писателе, ввиду двух публикаций в столичных журналах, а стало быть, человеке образованном, и даже, как считалось в советские времена, «инженере человеческих душ», разлетелась по всей округе. Меня стали приглашать на встречи в музеи, библиотеки, Дома культуры, клубы, хлеб-завод, педагогическое училище, школы, в дом престарелых, а один раз даже в детский сад. Причём, всякий раз, как знаменитость, возили на легковой машине.

Такой массовой жажды слышать слово Божье я больше не видел. Какая удивительная возможность представилась поднимавшейся из руин Церкви! Сколько восприимчивых сердец распахнулось для действия благодати! С какою жертвенностью многие были готовы ступить на узкий путь спасения! И в то же время, какая огромная ответственность легла на приходское священство! Никогда за всю свою жизнь мне не доводилось так много и с таким вдохновением, говорить! Этих выступлений, сердечных бесед, встреч за время служения было очень и очень много.

Храм, меж тем, постепенно приводился в порядок. Главный придел с алтарём «временно» покрыли оцинкованным железом. В алтаре сменили пол на кафельную плитку и застелили пожертвованными коврами. Трубы отопления опустили ниже подоконников, освободили от них северную боковую дверь. Сбили цемент в трапезной и алтаре и оставили сохнуть кирпич для последующей штукатурки известковым раствором, чтобы потом левкасить под роспись. Приобрели недостающую утварь, семисвечник, праздничные священнические облачения. В помещении под колокольней организовали просвирню. Райповский склад за символическую плату продали приходу. Но прежде чем в него въехать, пришлось в поте лица трудиться до «Казанской». Места действительно оказалось больше чем достаточно даже для нашей многодетной семьи, однако, чтобы превратить склад в жилое помещение, пришлось сделать водяное отопление, соорудить из ядовитого ДСП перегородки для комнат, кухни, столовой, туалета, ванной комнаты, всё это покрасить или оклеить простенькими обоями. Ручным способом пробурить скважину для питьевой воды, которой оказалось так мало, что приходилось тратить уйму времени, чтобы наполнить установленный под потолком ванной комнаты заборный бак. Для этого приходилось дежурить у выключателя, чтобы каждые три минуты, когда кончалась вода, отключать насос, иначе сгорит (и сгорело немало), а через десять минут включать его снова. Сложить в кухне русскую печь с подтопком. Выкопать и выложить септик, стены для угольной котельной, сделать навес над дровяным и угольным складом, крыльцом. И это далеко не всё. До «Казанской» успели выкопать и выложить погреб, водрузить над ним сарай и на краю высокого берега Никольского озера поставить деревенскую баню с топкой из предбанника. Трудилась вся округа. Из дальних и ближних деревень приходили по очереди помогать.

И вот, наконец, накануне «Казанской» мы въехали.

Иначе говоря, началась наша приходская жизнь, связанная не только с жизнью села Николо-Погост, окружавших его деревень, всего Городецкого района, но и с жизнью оказавших на наши души благотворное влияние насельников Троице-Сергиевой лавры, вообще всех, кто не покладая рук трудился на ниве Господней в то удивительное время.

 

8

 

С историей села я знакомился постепенно.

Сначала это были обрывочные воспоминания, время от времени доносимые до моих ушей местными жителями. О начинавшемся из помещения под колокольней подземном ходе, например, который якобы имел два направления — под Никольское озеро и на кладбище, где находилась ещё одна церковь — в честь иконы «Всех скорбящих радость». Ещё до моего приезда дверь в подземный ход демонтировали и заложили кирпичом из-за детей, которым, как известно, до всего дело, а уж до подземного хода — в первую очередь. От этих повзрослевших следопытов я впоследствии узнал, что подземный ход внизу заложен мешками с известью.

Тогда же впервые услышал о репрессированном протодьяконе Константине Васильевиче Покровском. Одна из его незамужних дочерей по-прежнему жила в родительском доме, а вторая работала учительницей начальной школы в соседнем посёлке, у неё были уже взрослые дети и внуки. Они-то и поведали трагическую историю своего отца и деда. После обыска по селу даже ходили слухи, что в доме протодьякона нашли наган. На самом же деле были изъяты без описи и бесследно исчезли не ахти какие семейные драгоценности.

Затем мне попала в руки краеведческая статья кандидата исторических наук Николая Филатова, напечатанная в газете «Горьковский рабочий» 17 августа 1983 года. Из неё узнал, что Николо-Погост, оказывается, — единственное Заволжское село, которое сохранило звание «погост» («торговое село», согласно словарю Даля), появившееся в Киевской Руси IX века. Самым ранним документом считалась опись 1534 года, в которой упоминалась принадлежавшая клиру пустошь. В писцовой книге Заузолья 1591 года сообщалось, что «на погосте церковь Николы древяна, клецки, а в ней образы и книги и ризы и колокола». После открытия в 1641 году Макарьевской ярмарки, вместе с другими поволжскими градами и весями Николо-Погост стал интенсивно развиваться. В 1675 году на его территории уже стояли две деревянные церкви. По причине малопригодной для земледелия почвы жители занимались не только сплавом по Узоле строевого и дровяного леса, но и рубили для себя и для продажи баржи, ходили хозяевами и бурлаками каждую путину по Волге, Оке, Каме. Занимались изготовлением и продажей щепного или горянского товара: ложки, чашки, плошки, вёдра, ушаты, кадки, лопаты, вёсла, лейки, ковши, донца, прялки…

К середине XVIII века мирским сходом решили на месте деревянных церквей поставить каменные. После изготовления необходимого количества кирпича приступили к возведению, скорее всего, не летней, как написал Филатов, а зимней пятиглавой церкви, поскольку служить следующие семь лет в летнем храме зимой просто невозможно, и которое было завершено в 1760 году. Строительство летней одноглавой церкви в честь Преображения Господня было завершено в 1768 году. В её трапезной части впоследствии устроили малый алтарь в честь святителя Николая Чудотворца. Кстати, именно этот единственный антиминс сохранился в сундуке Нюры Чурековой. В последующие годы между церквями была воздвигнута сорокапятиметровая трёхъярусная колокольня с устремлённым в небесную высь шпилем. Возле деревни Бурково отлиты колокола известным на всю округу балахнинским мастером Чарыжниковым. О качестве колокольного звона бытовала поговорка: «У Николы — колоколы, у Макарья — чугуны», хотя от прежней богатой звонницы сохранился всего один «пожарный» колокол. Остальные, как и по всей Руси, сброшены, разбиты и отправлены в переплавку.

В 1797 году село было пожаловано фельдмаршалу екатерининских времен Николаю Гавриловичу Репнину. От него в 1809 году перешло будущему декабристу Сергею Григорьевичу Волконскому. Во время следствия особым правительственным постановлением Волконскому разрешили передать права наследства супруге Марии Николаевне, в девичестве Раевской, и только что родившемуся сыну Николаю. Поскольку Мария Николаевна, как и другие жёны декабристов, отправилась вслед за мужем в ссылку, имение перешло опекуну сына, Николаю Николаевичу Раевскому, герою Отечественной войны 1812 года, командиру Нижегородского драгунского полка. Никто из этих владельцев в имении не жил, всё это время им распоряжался управляющий.

О былой состоятельности прихода свидетельствовал не только храмовый комплекс, но и кладбищенская церковь, построенная в 1814 году на привезённые царскими гвардейцами из Парижа трофеи.

Три церкви в одном селе! Такое не часто встретишь.

Судя по всему, тут собирались жить века, ничего не меняя из привычных свычаев и обычаев. Но неумолимо, как Божья гроза, надвигались иные времена. Позорно проигранная Японии война и много чего ещё послужили поводом к началу революционного брожения. Революционная пропаганда охватила значительную часть страны, и только село продолжало держаться за привычное хозяйство и не торопилось менять взгляды на жизнь. Но подоспела война на истощение, а выходом из неё стала сначала буржуазная, а затем социалистическая революция. Чего же, как не облегчения жизни, ждали от обеих? А дождались не менее кровавой гражданской войны. Классовая борьба тихим удавом принялась ползать по городам и весям, выискивая кого поглотить, а поскольку буржуев вывели, принялись за священство. Кому не ведомо, что они с буржуями заодно?

Так в 1937 году вместе с протодьяконом Константином Васильевичем Покровским были арестованы и вскоре расстреляны священники Сергей Иванович Сергиевский, Владимир Александрович Вязовский, дьякон Николай Алексеевич Пряхин и староста церкви Дмитрий Степанович Белякин. Все они проходили по делу Нижегородского митрополита Феофана Тулякова. Всем инкриминировалось, что «согласно установкам Митрополита Феофана, основанным на директивах Московского церковно-фашистского центра, в составе Горьковской контрреволюционной организации они проводили повстанческую, шпионскую, диверсионно-террористическую деятельность, направленную на свержение Советской власти и реставрацию капитализма в СССР».

В том же году арестовали священника Василия Александровича Соколова. Судя по рассказам внука, он проходил по другому делу и каким-то образом избежал расстрела. Во время следствия, ввиду знания языков, его склоняли к работе разведчика в Персии (Иране), но он отказался. Его гоняли по тюрьмам, затем сослали на семь лет в ссылку на Иртыш, где он был хорошо принят остяками — крестил, венчал, отпевал... По возвращении в Николо-Погост работал счетоводом на сплаве Узольского рейда. Потом ему разрешили служить. Сначала служил в Вязниках, а в 1956 году получил приход в подмосковном Солнечногорске, где прослужил до выхода по старости за штат.

Единственный из всего клира священник Василий Павлович Вознесенский отрёкся от церковного общения 1 января 1931 года через газету «Новая Балахна».

Ещё один священник, по уверению прихожан, повесился в конце двадцатых или в начале тридцатых годов после того, как узнал, что его сыновья вступили в комсомол. Я не привожу его имени и фамилии потому, что не верю, что он повесился сам, как не верю в то, что таким образом лишил себя жизни Сергей Есенин.

Согласно подписанной Патриаршим местоблюстителем Сергием (Страгородским), справки из Московской патриархии от 5 августа 1938 года последним священником церкви села Николо-Погост должен быть протоиерей Петр Алексеевич Исаков. Однако о его служении не сохранилось ни официальных сведений, ни воспоминаний. В народной памяти последним годом служения так и остался 1937.

С тех пор храмы были закрыты, но долгое время ещё оставались за приходскими советами. Единственный раз, в 1939 году, в трапезной части летней церкви ссыпали урожай зерна. И вот, наконец, после стольких лет запустенья наступило время возрождения приходской жизни.

До хрущёвских преобразований село было самостоятельным колхозом. Суть преобразований заключалась в укрупнении колхозов, обобществлении крупного рогатого скота, ограничении приусадебных участков до шести соток и дозволении держать либо одну свинью, либо двух овец.

Я уже не застал ни колхозного, ни школьного фруктового сада. От бывшей средней школы остались два здания: деревянное одноэтажное и деревянное двухэтажное. Второе, оштукатуренное снаружи, приобретено предпринимателем вместе с землёй, прежде служившей спортивной площадкой. В начале перестройки продали частнику учительский дом. Уже не работал двухэтажный деревянный магазин напротив водоёма. Была закрыта столовая у схода к понтонному мосту. Зато сохранилась больница с амбулаторией. Молодёжи в самом селе оказалось немного. Основная часть находилась на центральной усадьбе совхоза, в трёх километрах к востоку.

Ко времени описываемых событий совхоз был на пике развития, а затем…

Впрочем, мы тогда до этого ещё не дожили.

Поскольку человеческая память коротка, а жизнь быстротечна, по большому счёту большинство в первую очередь волнует выпадающее на его долю. История села, города, края, отечества играет в этом вспомогательную роль. Главными всё-таки остаются человеческие отношения с теми, с кем бок о бок идём по жизни, с кем сводит судьба, о ком радуется или скорбит наше сердце, о ком возносятся горячие молитвы, что роднит нас с небесным отечеством, где мы чаем однажды встретиться со всеми усопшими.

Что бы ни говорили, но сильнее всего роднит вера в жизнь вечную!