Леонид ЧИГИН. ДВА МЕШКА РЖИ. Рассказ. Журнал «Вертикаль. ХХI век»

 

 

Леонид Александрович Чигин. Родился в 1966 году. В 2001 году окончил Высшее театральное училище им. Щукина. Работал режиссёром в городах России и Казахстана. С 2012 года директор Нижегородского театрального училища им. Е.А. Евстигнеева. Рассказы и стихи публиковал в журнале «Вертикаль. ХХI век». Автор книги рассказов «Знак Козерога». Живёт в Нижнем Новгороде.

 

ДВА МЕШКА РЖИ

Рассказ

 

«Раз, во время молотьбы, он захотел похвастать …

взвалил себе наспину два мешка ржи инадорвался»

А.П.Чехов «Ива́нов»

 

Рассказ начинается со случайно услышанного разговора в поликлинике. В очереди к врачу разговаривали три пожилые женщины, вначале они много и подробно говорили про свои «болячки», потом, о том, как важно не поддаваться им; одна полная женщина рассказывала про свои больные ноги, что они у неё совсем не ходят, но потом стала рассказывать, как с этим недугом борется – делает массаж, растирает мазями, пьёт лекарства, ходит по врачам… в общем, как она не принимает и не смиряется со свалившейся на неё болезнью. Потом разговор плавно перешёл на её мужа, и тут уже совершенно другая картина: муж недавно ушёл на пенсию…

– Я ему говорю, попал ты Николай в «треугольник»: холодильник, телевизор, диван. Почему ты ничего делать не хочешь? Даже бриться перестал, зарос щетиной, как дед старый. Раньше, когда работал и на завод бегал и на дачу по субботам, а теперь – от дивана к холодильнику, потом обратно на диван к телевизору. Я ему говорю…

Дальше меня вызвали к кардиологу и что тому мужчине надо делать, я не узнал… А действительно, что надо делать, когда ничего делать не хочется? Зацепил меня не только этот разговор, но история моего соседа по даче в деревне, вернее это у меня дача, а у соседа хозяйство: корова, куры и гуси, баранов несколько голов и большой деревенский усад, который далёко стелется на задах дома…

Дядя Ваня человек деревенский, с крепкой живой жилой внутри, с обаянием советского колхозника из фильмов про деревню: сухой, высокий, улыбчивый, весь коричневый от загара, словно вывернутый из земли и высохший на солнце корень. Когда он входит в дом, приносит нам молоко, яблоки или яйца, всегда бесплатно, по «суседски», так он говорил, то вместе с ним, казалось, вваливались в наши ещё необжитые после зимы сени и кухню поле, луга, лес, небо с белыми облаками, тёплый ветер, пыль деревенской дороги. Он словно древнее божество, которое всё это носит на себе…

– Спасибо, за гостеприимство, но летний день год кормит, – говорил он нам и всегда отказывался от налитой ему рюмки водки, которую мы предлагали от чистого сердца с нашим приездом…

– Дядя Вань, приходите вечеров с тётей Катей, мы шашлыки жарить будем, отметим начало отпуска, – уговариваем мы его. Но он всегда отнекивается, ссылаясь на работу, которую надо срочно сделать. Если мы предлагаем деньги за принесённое молоко или яйца, он наотрез отказывается, говоря: «Это у меня не последнее, а вы люди хорошие, так что в следующий раз если мне помощь какая будет нужно, вы уж не откажите?»

Но никогда, ни за какой помощью не обращается, всё делает сам, а нам наоборот помогает: то косу отбить, то забор где поправить. Больше всего это походит на шефство над городскими жителями: он как бы оберегает нас от деревенской работы, чтобы мы не сбежали от страха обратно в город.

Я-то себя в рыбаках числю и больше приезжаю в деревню посидеть с удочкой на пруду или в лес сходить по грибы. Но дядя Ваня и тут опережал меня. Пока я на мягких высоких деревенских матрацах высплюсь и начну готовиться к ловле, глядь, а бабушка уже карасей поутру жарит или картошку с грибами.

– Дядя Ваня принёс...

– И когда он только всё успевает, – говорю я, позёвывая…

Джин, да и только, когда он всё успевает. Я вот ничего не успеваю, даже порыбачить в отпуск не удаётся – то одно, то другое, а тут столько энергии у человека, что впору закупать её у него. И глядя на него, мерещилась совсем другая жизнь: вот ОНА встаёт в розово-плакатных лубочных картинках. Когда ты рано утром идёшь по ещё нескошенной траве, на плече сумка с бутылкой молока, краюхой ржаного хлеба, зелёным луком, сваренными яйцами и солью в спичечном коробке; несёшь косу с ручкой отполированной работой до блеска… За холмами встаёт солнце, берёзки машут вослед зелёными платочками и хочется жить и любить этот божий мир, обхватить его руками, сжать и не выпускать до тех пор, пока он сам не скажет «ну хватит, экий ты всё-таки телёнок»… Рядом бежит дворовый пёс Шарик, он останавливается и принюхивается что-то приметив в придорожных кустах, потом с лаем бросается туда, а с земли как пробка вверх, а потом тяжело, низко-низко, часто хлопая крыльями вылетают толстенькие перепёлки, спуганные псом со своих гнёзд. Потом пёс возвращается и с ворчанием начинает выгрызать налипшие на него репьи… А после покоса у медвяно пахнущего стога, закусив полую травинку в зубах, предаёшься той единственной неги, что гудит в натруженных горячих мышцах во всём теле, чувствуешь как горит шея и щёки от горячих солнечных поцелуев, и невольное блаженство от тени и ветра пахнущего скошенной травой дурманит голову, не хуже хорошей самогонки… Днём придёт с обедом жена, сядет рядом с тобой. Ты уже немного отдохнувший от работы на солнце чувствуешь её пышущее жаром тело, белизна выреза белой рубахи на её загорелой шее и плечах кружит голову… Ты уткнёшься в её волосы, которые тоже пахнут сухой травой, поцелуешь в горячие сухие губы и содрогнёшься от нежности. И захочется умереть, чтобы застыть в этой летучей удушающей сердце радости… Жена задремала, положив голову на твоё плечо, я с любовью рассматриваю её босые ноги, на икрах и ступнях причудливые узоры серой пыли обозначали материки и озёра, и это напоминало, как я когда-то видел фото девушки с загадочной болезнью витилиго, когда от разной пигментации на коже создавался причудливый узор… Я представлял себя её ступнёй, как иду по дороге, ступаю по тёплой подушке из пыли, как фонтанчики этой пыли поднимаются меж пальцев ног приятно щекоча… Вот гудит шмель, мохнатый комок чёрной шерсти с обожжённым зноем жёлтым пояском. Вот пролетел низко гудя бронзовый жук, писк комаров неизвестно откуда взявшихся тут, и сонное полуцарствие властно охватывает нас двоих в этот знойный полдень… А потом рокоча, откуда-то из с глубины сна, накатит гром и проснувшись увидим плывущие по краю горизонта сизые крылья грозовых туч, тут же ветер принесёт влажный привет от них…

Такие картины рисует воображение и кажется, что так можно жить, так можно жить всегда, вечно… Не картины ли рая я вижу тогда?!

 

Но надо возвращаться к прохудившейся за зиму и весну крыше на бане, готовить инструмент и материал для её починки. Тут дядя Ваня приходит на помощь: он приносит лист шифера, лестницу, сам взбирается на неё – и в какие-то полчаса дырявой крыши не узнать, всё ладно сделано, мастерски. Я бы два-три дня возился, ругался на всех... и всё равно так хорошо не сделал бы. Завершая работу, дядя Ваня произносит: «А грибов-то нынче видимо-невидимо, по "посадкам" прошёл разок, и полна корзина...»

И тут мы уже не выдерживаем, хватаем наспех корзины, тазы и прыгаем в машину. Я завожу свою вишнёвую ВАЗ 2105 – «заднеприводную» классику, и мы осторожно, чтобы не свалиться в колею и не сесть на «пузо», пробираемся по грунтовой дороге, прорытой глубокими канавами колёс тракторов по краю пшеничного поля… В открытые окна жаром вваливается гудящий зной пшеничного поля, лукавые ромашки впрыгивают, раскачиваясь под ветром, прямо в окна… хлебное жёлто-соломенное море бушует у наших дверей, пенится ромашковым лепестковым прибоем, и мы, словно на катере, плавно покачиваясь, «плывём» к заветным "посадкам"...

Отъезжая от дома шумной ватагой, в предвкушении грибной охоты, мы не посмотрели, что из-за деревни ползёт, клубясь, большая туча, предупреждая своей чернильной чернотой о сильной грозе. Но у дачника век короток, надо поспеть всюду, и поэтому живёт он повинуясь однодневному настроению от радости происходящего… В лесу сухо и светло, если и попадаются грибы, то в основном сухие сыроежки и уже совсем перезревшие подберёзовики. Но идти в летнем лесу весело. Идёшь по трескучему под ногой сухому валежнику, фотографируешься с берёзками «а-ля Есенин», громко рассказываешь истории, вспоминаешь об особых «грибниках» с чутьём на грибы; к примеру, у меня такой свояк, идёшь с ним рядом, на расстоянии руки друг от друга, он то и дело нагибается, срезая то подберёзовик, то сыроежку, то лисичку, а иногда даже «белый», а у тебя на его десять грибов один. Такая обида разбирает на своё невезение... Но потом кто-то впереди кричит: «Белый, белый, – и мы всей гурьбой валим на этот крик, так как известно же, что «белые» растут большими семьями-полянками, и тебе вдруг везёт: ты находишь «белый» – это небольшой крепенький боровичок на белой ножке с коричневой, как влитой, шляпкой. Срезая, тут же подносишь его к лицу и вдыхаешь сладковатый неповторимый грибной запах. Кто-то находит земляничник, «черничник» и, наевшись ягод, все смеются, показывая друг другу синие языки, словно вымазанные пастой «первоклашки», после неудачно продутого стержня… Идём дальше: впереди высокий склон холма, все разбредаются по нему, сосредотачиваясь на поиске грибов, ягод и цветов… И только глубокий низкий рокот грома и сильный не откуда вдруг налетевший ветер собирает нас снова вместе, как гусей на дворе. Мы как гуси, так же гогоча, переваливаясь, бежим вниз по склону к машине, как к заветному ковчегу, чтобы укрыться и успеть до ливня вернуться в деревню… Шумно рассаживаясь в салоне автомобиля вдруг все замолкают – слышно только ровный такт заведённого двигателя. Полоснула молния, множась белыми трещинами по всему небу. Все хором считаем: «один, два…» И тут же гром влажным басом заглушает счёт – и кто-то кричит: «Ого-го, она уже совсем рядом… гони…» И мы едем на грозу. Точнее осторожно ползём по обочине и поёму счастливые, пьяные от ветра, лета и счастья: «Чёрный ворон, что ты вьёшься, над моею головой, ты добычи не добьёшься, чёрный ворон, я не твой…» Ветер поднимает пыльную бурю, мы закрываем окна в машине, «дворники» скребут по лобовому стеклу, счищая бежево-коричневую пыль, и тут вдруг настойчиво и громко по крыше машины начинают стучать первые крупные капли начинающегося ливня…

Ливень обрушивается мгновенно, сразу, накрывая влажной свежестью и покоем. Я останавливаю машину, ложусь на руль, как герой Олега Ефремова в фильме «Три тополя на Плющихе» и так же как и он смотрю на перевязанные жгуты потоков воды по лобовому стеклу. Что-то сбылось вот сейчас в эту ливневую минуту, что-то завершилось, как в финале фильма, когда вдруг непонятный тревожный сюжет обретает полноту законченного высказывания, когда всё становится ясно «как божий день» и все перипетии, случайности и повороты сюжета обретают контур общего режиссёрского замысла. Так ведь и с ливнем. Он не только смывает пыль поселковой дороги с лобового стекла, оставляя ясную линию горизонта, но и удивительно очищает душу. Здесь в машине среди пшеничного поля, размокшей глины и неба в тучах ты вдруг ощущаешь ясность земного бытия. Чистота – это ведь в итоге и есть ясность. Или наоборот, что тоже правда. А вот до деревни ещё далековато.  Капли дождя барабанят по крыши машины, они, подпрыгивая, как на батуте, отскакивают от капота, врезаются в тех, что летят с высоты, расплющивают друг друга, разрываются на сотни мелких брызг.

Мы сидим в машине тихонько, как дети вечером в детской, когда родители выключили свет. Мы слушаем музыку ливня и снова улыбаемся. Мы всё время улыбаемся, вы замечаете?!

Дождь кончился. Я легонько тронулся и тут же съехал по мокрой глине в глубокие колеи, сел на «пузо». Колёса завизжали, вращаясь в пустоте, разбрызгивая мокрую глину, которая шлепками падала на только что помытую дождём машину. Стало понятно, что без трактора не выбраться.

Небо прояснилось, выглянуло солнце. Мы закрыли машину и пошли в деревню за трактором. Идти было легко, дышалось по-особому глубоко. На краю деревни нас уже ждал дядя Ваня.

– Сели?

– Да, – хором ответили мы.

– Вы пока умойтесь, а я к Николаю сбегаю – тут только трактор поможет, сами ни за что не выберитесь. В прошлый год мои тоже застряли, пытались и так, и сяк, и толкали, никак… Пришлось в Ивановское бежать, Николай тогда с грыжей в больнице лежал…

И дядя Ваня лёгкой походкой побежал за Николаем.

Только глубоко к вечеру мы притащили машину к дому.

Но однажды мы всё-таки напросились, чтобы помочь дяди Вани.

Рано утром мы стояли на поле клевера с косами. Пошли в ряд, стараясь держаться заданного ритма, который взял дядя Ваня: на десятом взмахе мы уже видели его спину в белой рубашке. Через два часа он остался один на делянке. Солнце уже взошло, и он растворялся в этом солнечном свете, оставляя вместо себя колыхающуюся тень. Он разделся по пояс, сняв выцветшую с годами рубаху. Его тело было как литое, звенящая медь силы! Это не тело надутых "качков" или профессиональных спортсменов, это тело дикого животного, горной серны или снежного барса в его извечном противостоянии и гармонии с небом, полем, озёрами, холмами, горами, лесами. Оно любовно выливалось мастером из высокопрочного и жаропрочного материала. Мастер смазывал форму чистым крестьянским сливочным маслом, и от жара тигля глиняная форма звенела, как звенит медный колокол. Тягучий расплавленный сплав заливал всю ёмкость без трещинки, без зазубринки – это чистое произведение искусства, которое даже хотелось потрогать рукой, как любое творение созданное Богом. При всём при этом оно удивляло своей ясностью и целесообразностью; этот немолодой мужчина был похож на юного бога, и я любовался этой совершенной классической формой, лишённой позы и понта.

 

***

 

– Может, выпьешь Вашилич, – предложил мне дядя Ваня.

Это первые слова, которые я услышал когда вошёл в его дом; слухи до меня уже доходили, что я не узнаю нашего дядю Ваню, которого знал когда-то. Он лежал на старом продавленном диване, смотрел телевизор и курил; он даже не встал, когда я зашёл. При этом шамкал проваленным без зубов ртом. Он с трудом встал. Вяло пожал мне руку. Когда-то крепкий мужик стал походить на щепку, для растопки печи.

– Не тот Фёдот? – улыбнулся он мне, – ты как хош, а я выпью, – он налил полстакана какой-то бормотухи, не морщась выпил, – всё Вашилич, баста, наработался, конец труду… во он где у меня, – и он показал ладонью на горло, – я себе давно зарок дал: как 70 лет исполниться, – стоп машина. Хватит!!! Дети выросли… э-хе-хе-хе… Вчера напился и зубы где-то потерял. Пойдём, поищем вместе, а то жена смеётся, живу, говорит с кощеем беззубым…

– Добрый день добрым людям, – сказал, входя, батюшка отец Николай. Он высокий, а в чёрной рясе вообще казался великаном. Перекрестился на образа в углу и присел на табуретку. – Дядя Ваня, я вообще-то к тебе. Баба Катя просила с тобой поговорить.

– Не о чём нам с тобой говорить, нет у тебя слов, вернее слова-то у тебя может и есть, да сердца у меня для них больше нету… Хочешь помочь, пойдём мою вставную челюсть с Вашильичем искать. Вчера вылетела по пьянке, найти не могу.

– Иван, – низким басом заговорил батюшка, – болит о тебе моя душу, как же ты, вот в таком образе перед Отцом Небесным предстанешь, пьяным и без зубов.

– А Он чего, только трезвых и с зубами принимает? Перестань. Не забывай, я ведь вообще-то и коммунистом был. А храм я тебе помогал восстанавливать по «суседски» и потому, что ты мужик хороший. А словов я за свою жизнь столько наслушался, что ими дорогу до луны выслать можно, а истинных дел-то на вершок видел. Поэтому, пойдём челюсть искать. А не хочешь, вот Бог, – он указал на тусклый лик Спасителя на старой иконе, – а вот порог… и ты отец Николай разъясни моей старухи, что коробки из под конфет с Серафимом Саровским не обладают божественной силой, молиться на них не надо. И скорлупу от освещённых яиц в землю закапывать не обязательно.

Дядя Ваня выпрямился, разогнул спину и вновь я увидел его того прежнего, что видел на сенокосе.

Баба Катя с любопытством смотрела в узенькое окошечко в терраске, как я в шортах, оранжевой майке и сварочных рукавицах, осторожно, чтобы не обжечься, вместе с отцом Николаем, который придерживая свой тяжелый крест на груди, шарили в кустах репейника и крапивы, разыскивая челюсть хозяина дома. Сам дядя Ваня при этом стоял и курил, поглядывая на расстилающиеся за огородами ярко жёлтые волны холмов, засеянные местным фермером таким модным в этом году рапсом.

  9.7.2026-12.7.2026