Василий КИЛЯКОВ. ЗАРНИЦЫ ПАМЯТИ. Продолжение. Журнал «Вертикаль. ХХI век»

 

 

На фотографии: игумен Кирилл (Сахоров), настоятель московского храма святителя Николая на Берсеневке, писатель В.В. Киляков, Т.Н. Окулова, кандидат исторических наук, хранитель архива критика М.П. Лобанова; председатель «Фонда славянской письменности и культуры» Л.Ю. Редкий, писатель В.В. Сдобняков во время конференции «Идейное наследие Лобанова Михаила Петровича» цикла «Русские философы о судьбе и предназначении России». Москва. Дом национальностей, 23 апреля 2026 г. Фото «Фонда славянской письменности и культуры».

 

Василий Васильевич Киляков родился в 1960 году в Кирове. После окончания Московского политехникума работал мастером на заводе, служил в армии. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького в 1996 году (мастерская М.П. Лобанова). Прозаик, лауреат многих литературных премий. Член Союза писателей России. Живёт в городе Электросталь Московской области.

 

* Продолжение. Начало в № 103 журнала "Вертикаль. ХХI век" 

ЗАРНИЦЫ ПАМЯТИ*

* * *

Армия сегодня в России, при всей её былой славе – лишь освобождается от заорганизованности после проходных, проходящих фигур «министров-капиталистов», министра-экономиста Минобороны Р.Ф. (с сожительницей,отметившейся «шлягером» про красные тапочки). При нём армия с историей корпораций «Оборонсервис», «Славянка» и «Подмосковье» и других компаний не раз становилась унижающей, нагибающей личность структурой. Вся Р.Ф. стала подобна Житным. И это проявлялось при генерале-Табуретке на каждом шагу. (При расследовании их злоупотреблений он именует себя «полковником запаса» и отказывается давать показания). «Была бы честь у господина Табуретки, он застрелился бы», – комментировал слова последнего бывший офицер Спецназа…

Было по присяге СССР: «И если я нарушу эту мою торжественную клятву, то пусть меня постигнет ненависть моего народа и презрение трудящихся». На деле «армейские» не всегда жаловали народ, называли гражданских «шпаками», штатскими, «штафирками». А разве и на гражданке, словно в отместку армейским, не честили ни заносчивых флотских, ни офицеров, почитая иных за трутней, за дармоедов. Пик этой взаимной неприязни пришёлся на конец восьмидесятых и был по большей части намеренно спланирован архитекторами перестройки. Армия должна была служить народу, а она нередко уже не служила ему, служила только самой себе, и дело «Оборонсервиса» яркое тому подтверждение.

В армии бывали за туманным уложением устава – случаи унижения нижних чинов, невозможность определить границы праведного послушания от элементарной трусливой послушливости. Пример обычный: майор ставит задачу дежурному по наряду лейтенанту: съездить на дежурной машине и купить билеты для него, майора, и жены его на поезд до Харькова, для поездки к сестре. Лейтенантик бежит и выполняет. Это ли уставные отношения? А они были в армии ещё во времена Куприна. Не сделаешь пустячок – под угрозой и отношения, и карьера. Но и лейтенанта не нужно жалеть: в свою очередь и уже в другое время он сам прихватывает на берег реки, на пикничок с супругой, солдата в прислугу из своей части. Чтобы тот таскал и ему, и его жене рюкзачки, баульчики, вещи, шампура, жарил шашлык – солдатик вроде крепостного, но с видимым удовольствием исполняет с мыслью: «Хоть покормят».

И так было всегда, и на моей памяти срочной службы – солдатиков снимали и с дежурства по РЛС (и в дивизионе обеспечения учебного процессав Киевском Высшем Зенитно-Ракетном Училище в конце восьмидесятых) – и в командах в помощь наряду посылали «на спецзадание». Спецзаданием же оказалась (на поверку) перевозка вещей полковника с квартиры на квартиру в связи с его переездом и обменом жилплощади. Такова была подчас эта военная служба сверху донизу уже и при СССР, не только теперь. Пугали неуставными отношениями в солдатской казарме, а кто служил, тот знает, что именно такой «неуставняк» помогал держать ежеминутно дисциплину на самом высоком уровне. Черпачки да деды обеспечивали офицерам необходимую власть. Держали порядок и днём на плацу, и ночью до подъёма. На войне, конечно, действуют иные законы, как я понимаю... И даже империя-СССР, такнаскорои предательски разбитая, – следствие во многом именно этих «армейских-гражданских» предрассудков, когда даже и Министр обороны – и тот в гражданском пиджаке, в девяностых, принимал парад Победы, как «шпак», словно стыдился замараться воинскими обязанностями. И телевидение транслировало, как он барственно дефилирует перед войсками, вытянувшимися перед ним по форме, во фрунт. Когда прежде было видано такое?Слизали у Америки и это.Мундиром у нас всегда гордились, замуж за военного стремились наши девушки… И каков же «плод» унижения армии, внушение гражданским, что вооружённые силы – всего лишь скопище дармоедов? Да что там, закрывали военные училища («оптимизировали» десятки высших военных училищ), а суворовцев и нахимовцев перестали допускать к парадным маршам во славу Победы 9 мая… Законы «рыночной либеральной экономики» вдруг возобладали над традициями. И вот странное решение: что-де «небольшая контрактная армия» сильнее будто бы регулярной, срочной. А сокращение кадрированных дивизий, сокращение офицерского состава, и особенно прапорщиков, старшин, наиболее тесно связанных с солдатами-срочниками «на местах», вполне уместны. Или и впрямь не понятно, что переход от дивизионной на бригадную систему при такой огромной стране и великой протяжённости наших границ отразится на боеспособности и потребует рано или поздно возможной мобилизации, как и ликвидация кадрированных дивизий. Или, он не понимает, этот министр-капиталист, «министр рыночной обороны» в заморском костюме, что его именно в эту минуту начала парада презирает каждый офицер, каждый солдат именно за то, что он в костюме «штапирки» отдаёт приказание воинскому составу, поколению, наследовавшему великие и славные победы. И неужели минуло время, когда слова́ той страшной клятвы-присяги – сильные, гордые и торжественные, кровью написанные слова – оставались «святыней» для каждого советского солдата, – а вот теперь нивелированы? Как же долго, десятилетия, мелкие «перестройщики»-хапуги, ловчилы, влезшие со всех сторон в армию, унижали эту самую армию с 80-х.

…Адмирал Колчак в 1920 году, остановив состав, выстроил остатки своей армии перед отправкой в Иркутск, спросил коротко: «Кто со мной?» Можно было уйти незамеченными и живыми – и так и сделало большинство. С Колчаком осталось шестеро, кто честью дорожил. С адмиралом двинулись дальше на верную смерть. Сегодня – бывший министр обороны признаётсяв пункте «превышение полномочий» (за постройку дороги к даче зятя за народный кошт). И спокойно живёт, становится «советником», и его оставляют при должности, и он продолжает считать, что так и надо было сделать. Единственно плохо то, что поймали (и теперь, взирая, как по суду проходит подведомственный ему в прошлом «женский батальон», пойманный на воровстве и приписках и кражах во многих военных городках по недострою, обслуживанию, – едва ли даже морщит лоб от неудовольствия, так обычно и не страшно ему. Скучно даже). Девять из десяти офицеров Белой Армии предпочли бы застрелиться, чем обречь себя на такой позор... Тут – всё «божья роса».

Низость случайных (по сути) своей «людей при власти» искупается кровью воинов и там, на передовой в Донбассе и в Луганске, и в Сирии. Кровь воинов, лёгших костьми в Чечне, – не отмыть ни на том свете, ни на этом. Ни Березовскому, ни Грачёву, ни прочим сообщникам их. Страшно другое: то, что всё написанное здесь, – уже давно стало «общим местом». И опять за преступления то ли лентяев, то ли «дипломатов»-послов без чести и совести«в Украине», просидевших, кажется, в ресторанах вместо работы усердной по предотвращению войны, соглашателей-переговорщиков, готовых на всё ради прибыли, и других «послов» – за всё ответит рядовой России, и по большей части русский Ваня кровью своей.

За каждым явным подвигом нашего солдата в эти «рыночные» времена – прячется неявное или не явленное до времени преступление, преступное предательство кого-то из власть имущих.

 

* * *

Л.И. Бородин, просидевший по тюрьмам долгое время, признался однажды, что вот, настоящий «сиделец», даже освободившись после длительной отсидки, никогда не сядет спиной к двери на стул или кресло, а только лицом к входной двери. И ещё многие годы в быту на уровне инстинкта будет помнить он опасность: «Садишься спиной к двери – и всегда рискуешь поймать петлю или заточку, да что угодно...» А у простого обывателя боязнь дверей – на примитивном уровне: заскрипели двери, и вот он ждёт, что войдёт совсем не тот, кто был бы нужен в эту минуту.Но в каких же дебрях – что там, что здесь (и на свободе, и в узилище) – нужно жить, чтобы даже и просто дверь иногда оставалась орудием пытки?

 

* * *

Людей счастливых на мирской узкий лад – крайне мало. Они, думаю, столь же примитивны, сколь и редки. И как жалки и они в мире этом, даже на свой мирской лад, эти счастливые. Или иной пример, «состоятельные» – те, которые, по их собственному мнению, «состоялись». И они тоже скорее подчеркивают своим бытием элементарное общеизвестное правило, на груди заключённых наколотое: «Нет в жизни счастья». А богатство, и видимое довольство их, скорее доказывают всё ту же мысль, чем подтверждают обратное. (За редчайшим исключением)…

Бездуховность сытого и богатого давно стала притчей во языцех. Святые нищие и сирые – начинали даже скорбеть, если длительное время не было болезней и тревог, которые, по их мнению, «Бог посылает любящим Его». А коли нет наказания, болезней и тревог – значит, и Бог забыл: ибо – «кого любит, того и наказует». Тот, кто знает подобных  обеспеченных, состоявшихся «счастливцев», видел их, наблюдал их вблизи, не по ярким гламурным журналам, а воочию, – кому известна хотя бы десятая, а то и сотая толика действительной их жизни, – тот никогда им не позавидует. Вот уж и впрямь, лучше чёрствого хлеба кусок – и с ним покой и любовь, чем мраморное мясо в ресторане – и с ним тревога вечная, эта тень, эта полоса,вечно сопутствующаявидимому довольству и успеху. Судить же о счастье или о несчастье жизни – сто́ит, учитывая на протяжении всей жизни человеческой тот покойизбранных, которые просят Бога о наказании, и особенно – о страдании под занавес завершения пути. Ибо глаз человеческий всегда «замылен», и «иной суд людской, а иной – Божий суд».

…Путь отсюда и по ту сторону – узок для всех. С сытым животом да со скарбом за плечами – не пройдёшь узким Игольным Ушком. «Богатый – как бык рогатый, в тесные ворота не лезет», – говорит молва. «Раздай своё богатство и следуй за мной», – возжелал Христос, полюбивший сердцем богатого юношу. И юноша отошёл от него и скорбел, потому что у него было большое имение (или: много имений). С большим имением труднее расстаться во имя Бога, а значит, – и спастись. Но каждый ощущает существенно и насущно и тесноту, и темень жизни без Бога, и – «отошед от Него», едва ли не всякий – на свой лад и на своей «шкуре» чувствует, что потерял всё. Со стороны же всегда кажется, что именно твой путь намного и очевидно «тесней», горше, трудней пути другого, ближнего или дальнего. Особенно – того, кто упивается богатством. Это происходит от себялюбия, это «от врага», от пристрастий... Как говорят, в своих руках чужой палец всегда толще. Один монах, священник, так рассудил сетования прихожанина на обокравшего его, обнаглевшего олигарха, обворовавшего и многий народ: «Краток миг жизни – пусть он порадуется. Перед вечным страданием – как не дать ему слабину и утешение в мире этом. Всё от Божьей любви», – утешал он мирянина в его скорби.

Но если нет в жизни счастья, то где оно? И о чём или о Ком тоскует душа, зная наверняка и – тем яснее, чем дольше живёшь и в дело употребляешь убогий разум? И даже – и более того говорит нам именно душа, чем даже наш жизненный опыт.

О ком и о чём тайно знает она? А ведь едва ли не всякая душа, приходящая в этот мир, просвещается Божьим Огнём и озаряется Светом.

 

* * *

Странное время «новой» жизни по неписаным «либерально-демократическим» правилам. Говорят: «Как так у вас не было застоя тогда, при Брежневе. Все были «за» и «стоя». Разве не было? Не знаю, я лично прожил бо́льшую часть жизни в СССР, ничего «застойного» не видел. Да и сейчас, оглядываясь назад, не припомню в прошлом никакого «болота».

На завод наш военный – «Почтовый ящик», три этажа вверх и три этажа вниз под землю, – не только город Электросталь работал, а и все города вокруг и вблизи, и вдали. Из самой Москвы приезжали трудиться. Бывало, идёшь – на завод «Тяжмаш» – даже и не очередь спозаранку, а целая армия спешит к станкам, прессам, печам литейным. Вот уж сегодня так точно: застой. Фрезеровщика шестого разряда не найдёшь деталь выточить на станке – целая проблема... Ещё аргумент в «застойный век», такой камень кидают: «…тогда – храмы были брошены». Да по́лно, так ли уж и брошены? Кого вера вела – тот и тогда был и теперь остаётся в храме. Человеком нужно стать, и это труд великий. А для того, чтобы стать человеком, прав сам себя лишаешь, составляешь для себя, любимого, обязанности.

У сегодняшнего обитателя мегаполиса по-прежнему всё внимание нацелено «на успех». По-американски: «сделай себя во что бы то ни стало». Но какой «успех», что за успех? Если раньше рвались в космонавты, в лётчики, то сегодня – успеть нахватать, припрятать, пропить, прогулять – а для безнаказанности к власти прижаться, «подняться», как принято говорить. Подняться вверх можно, лишь оседлав кого-то другого или других. За большими деньгами, как известно, стоят большие преступления.

Вот уж, действительно, «застой»: жить для того, чтоб успеть схватить кусок пожирней, насладиться, насытиться им. А насытившись – и умирать будто бы и не больно, и не скверно. Утешая себя воспоминаниями, как сладко прожил, на всю катушку. Постарался, истратил век в удовольствие, чтобы «было что вспомнить». Так душу, как «мильон по рублю» меняют...

Что же происходит сегодня. Вот уж подлинно застой. Капитализм нынешний, тот, который со звериным оскалом, замер перед прыжком, «застоя́лся». И – ни вперёд, ни назад.

 

* * *

Выгода «звезды» состоит в том, что она, сделавшись знаменитой, может осчастливить своего поклонника, болельщика, любым пустяком: улыбкой, автографом, брошенными в толпу поношенными очками, воздушным посланием-поцелуем и т.д. Если билеты для зрителей, слушателей очень до́роги на представление сего кумира и кассовый сбор чрезвычайно высок, а на сцене, кроме автографов и надутой бездействующей «известности»никто не присутствует и ничего не происходит вожделенного для толпы, то обманутая в ожидании чернь становится не просто непредсказуема, а нетерпима, бесновата и необычайно – грозна́. Идол должен двигаться, петь и сиять, а не просто отсвечивать.

Двадцать пятого июня 2009 года, восколько-то часов пополудни, страна Америка. «Идол миллионов» Майкл Джексон покинул навсегда своих фанатов, финансистов, продюсеров: он умер. Он стих навсегда, перестал передвигаться своей знаменитой «лунной походкой», и его дюжину раз оперированный нос ещё более заострился и вытянулся. Он «сиял» теперь уже по-иному. Представление для миллионов началось величественное: смертью метиса-идола в богатом золотом гробу. И это было его последнее выступление. Двенадцать человек американцев тотчас по выносе гроба М.Д. – покончили жизнь самоубийством. Вот он – отблеск смерти, магический, мистический – этот отблеск мертвеца для живых поклонников ещё более магически притягателен. Он и бледен, и нестерпимо недосягаем. Нестерпимее, пожалуй, и ослепительней любого сияния на сцене. Дюжина американцевне раздумывая отправились искать своего идола за кордон жизни.

…Обыватель обожает смерть ближнего, особенно знаменитости. Обожание по смерти кумира – даже по некой мазохиста-фаната подчинённости – выше от зависти к славе ушедшего, которая лишь возрастает по ту сторону жизни. Так, с удовольствием смотрит сторож маяка из морской бухты на богатый и успешный недосягаемый корабль, который стремительно несётся на рифы, – и столь же тру́сит, сколько млеет от удовольствия: сам-то он остаётся на берегу, невредим и неуязвим наперекор всем бурям. Так и почитатель остаётся вне веяния смерти, унесшей предмет его восхищения. Мысль, что вот он остался коптить это небо, а гений всей его жизни вспорхнул на небеса, даже такой известный, даже такой богатый – проиграл ему, обывателю, в гонке за счастьем, – эта мысль спасительно греет. Он вне досягаемости рифов… Лишь сумасшедшие кидаются вниз от скалы и пытаются вплавь настигнуть корабль, потерпевший крушение в пределах их видимости.

И всё же нередко именно и только «оно», попавшее в сияние жизни ничтожество, – вдруг обожествляется до «кумира». В этом секрет известности, в этом загадочность, тайна, похожая на чёрную тень сфинкса среди блистания дня и яркой, ослепительно играющей жизни, – и она ещё больше завораживает поклонника. От мертвеца исходитнекоеи впрямь неосязаемое обаяние, пленительное очарование. И чары смерти возводят и кумира, ушедшего в восприятии подчинённого – навсегда в ранг божества – пусть на деле даже он был прежде глуп, а авторитет его был раздут. Смерть его тотчас поднимает до небесэту самую ничтожную пылинку, подпавшую под полумрак и величественную прелесть самого Харона. Всё, дело сделано окончательно: «фанат» сам метит мечту свою сияющим фосфором – неотмирным, горним. «Звезду» закатившуюся, умершую, быть может, самым позорным и похабным образом, – всё равно можно любить совершенно бескорыстно и безнаказанно, безоглядно и сверхъестественно, и это особенно выгодно всё тем же кредиторам звезды, продюсерам и жуликам от эстрады: эта «звезда» уже никогда не скажет ни лишнего, ни глупого, свойственного ей. Не сделает что-то такое, что не нравится поклонникам. Мёртвая звезда выгоднее для дельцов и маркитантов, она им гораздо милее, чем живая. Можно продавать «его», ушедшего вещи, придумывать, что это его чернильница или гитара, устраивать торги и насаждать культ мертвеца ещё уверенней, наглее, беспринципнее. Можно предоставить поклонникам полную волю восхищаться через СМИ, Интернет, Т.V. – воображать о нём что угодно и как угодно, придумывать вокруг него, любого убожества, сияния нимб.

Смерть настолько милостива, что отпускает все огрехи и обязанности, выпрямляет все кривые пути и доносы. Смерть способна вознести на пьедестал даже полное ничтожество. Но и то кратковременно. И всё «вечности жерлом пожрётся», и ничто «общей не уйдёт судьбы...». Лишь обыватель вечен, лишь только он и неизменен. Потому что в массе своей наивен и недалёк, и ослеплён этой своей глупостью даже в веках. По-тютчевски если сказать: «звезда» как «сфинкс». «…И тем она верней своим искусом губит человека, что, может статься, никакой от века загадки нет и не было у ней».

 

* * *

Диоген, один из многих Диогенов (Синопский, а не Лаэртский), онанировал на площади и в то же время ел нечто у всех на глазах. На недоуменные взгляды собравшимся дразнившим его зевакам с удовольствием сообщал: «Вот если бы так же можно было утолить голод, потирая живот!» Диоген этот, «сумасшедший Сократ», как называл его Платон, был по поступкам своим отчасти прав, но не тем, что будто бы он пропагандировал относительность общепринятой морали; он всей сутью поступков своих презирал это общество обывателей, и простолюдинов, и патрициев – «мещан» того времени (людей, бытие которых определяет их сознание), он восставал против псевдокультуры общества того времени, и вот почему.

Есть подлинная культура, которая диктуется честностью, совестливостью, добрым, даже любовным обхождением с ближним, – стиль поведения, проистекающий как из источника – именно из традиций, культуры страны, свычаев её и обычаев. И – от культуры внутренней – каждого гражданина страны. А есть внешняя «культура», состоящая из запретов, вроде того, как и в какой руке держать вилку за столом, а в какой – нож, с какой ноги ступать при дворе английской королевы и прочий «этикет», некие правила «хорошего тона»; польза душе от таковых запретов этикета весьма сомнительна. Эти правила необъяснимы, и происхождение их парадоксально, как,например, многие условные запреты. Вот против этой-то псевдокультуры мещан и восставал (в своём амплуа циника) Диоген, прославившийся в том числе и своей знаменитой бочкой под солнцем, и афоризмом «не засть мне светила», обращённым к великому Александру Македонскому, который дал слово ему, Диогену, жалкому и сирому на вид, – исполнить любое желание уединённого философа. Этим единственным желанием стала просьба к полководцу «не загораживать светила», согревающего тело старика. Отойдя в сторону, Александр сказал: «Если бы я не был Александром, я желал бы быть Диогеном». Эксцентричными поступками поражали мещан и в России – люди, отрёкшиеся от этого мира, блаженные.

Так зачем же обществу и человеку псевдокультура – этот заменитель культуры, состоящий из условностей и запретов? А просто этим – некими ножницами «стригут всех под одну гребёнку», укрощают несогласных, шерстистых, талантливых. Скажем, известен обычай в светских домах среди высшего общества не говорить искренне, воодушевлённо, горячо. Таким образом: легко с равнодушным видом, с улыбкой и с видом самым любезным можно наговорить друг другу множество лютых колкостей, гадких «комплиментов», которые не сразу будут даже и поняты, растолкованы.Понятно, что можно произносить ровным голосом и приятным тоном даже и прямые оскорбления, спрятав их за любезной интонацией, наговорить дерзостей – и всё же избежать скандала, даже (быть может) и дуэли. И всё это – «хороший тон», правила «хорошего тона»: посредством условного этикета не сразу отличишь дерзость от уважительного отношения. Так, «писаными правилами» легко прикрыть и гнуснейшие пороки, и глупость припрятать: ступай правильно, держи вилку как учили, запомни, когда справа, а когда слева шагать с дамой; открывай галантно двери, «cиль ву пле», – вот ты уже и хорош, и желанен. Увы, такая культура исключает главный и важнейший компонент: простоту, человеческую искренность, скромность, стирая индивидуальность и неповторимость личности. В таком «культурном» обществе все на одно лицо, и дураки, и умные. Это та же глянцевая псевдокультура – «карт бланш» сегодняшних нуворишей и власть предержащих. Они «правильно кушают» в самом престижном ресторане Москвы, знают, что ви́на выбирает она, а расплачивается он. Но они не в силах, да и не пытаются или не желают понять, что недавно одобренные ими указы или «инициативы» лишают множество людей самой последней, самой скромной возможности существования. Они «культурно» захватывают гектары в центре Москвы, огораживая их мраморным забором более чем в миллион долларов ценой (даже по самым скромным подсчётам). Их, этих псевдо-культурных, не смущает собственная пошло-роскошная свадьба в Петергофе со столовым фарфором императрицы Екатерины – в то время, когда сотням тысяч молодых семей и – не то что негде, а и не на что устроить праздничный стол. Не на что даже и просто угостить гостей, как того требует обычай свадьбы в любой стране. Думается, подобного рода «протест» циника-философа и обозначил древний Диоген всем своим существованием среди торгующей и деловито шумящей греческой площади, под смех и улюлюканье толпы.И всё же: грех ли так открыто и так вульгарно эпатировать публику и как всё-таки правильно реагировать на такие протестные, с прямым цинизмом, деяния? Наверное, молча. Ведь и сегодня у нас гораздо более «культурные» (чем Диоген из Синопа) люди: министры, даже и депутаты – позволяют себе цинизм в гораздо больших масштабах. А мы – ничего, терпим, не хохочем и не возмущаемся, не требуем справедливой кары для них или хотя бы соблюдения элементарных правил и норм приличия... «Макарошки, так макарошки, ешьте, если нищие» (повторил некий министр насмешку-укол нищему большинству – слова одной из власть предержащих див с неоконченным средним, по образованию – гимнастки). Как сказал вчера мне сослуживец-полковник: «Мы люди маленькие, выпил, расплатился, и домой…» И это полковник, образованный человек, с Академией Генштаба за плечами. Человек с хорошей репутацией. Слова его, правда, далеки от мудрого изречения: «…не засть мне света», но тоже в некотором роде – цинизм…

 

* * *

Цыганская непривязанность ни к чему, эта крайняя степень безбожия и вечная свобода и одновременно право жить одним днём, воровством, обманом – не высшая ли это на сегодня «правда» жизни? Счастлив тот, кто ничем не связан и никому не обязан… Только чья это «правда»? Святые отцы церкви Православной тоже учили не привязываться ни к чему земному. Учили ка́лик перехожих, бродяг, кормящихся именем Божьим, даже – и не спать две ночи подряд под одним и тем же деревом.

Цыганская «свобода» – тоже свобода, но дарованная не Богом. И, конечно, не к Богу ведущая.

Так бывает в жизни очень часто: цвет один, отблеск разный. И результат противоположный.

 

* * *

Адская усмешка машины, осклабившейся всеми фарами. Эти её «поворотники», вспыхнувшие ночьюименно угольно-«адскими» огнями, отсвет словно инфернально-бездонного зла и самого ядовитого яда – усмешка. Цвет их, этих поворотников, как не раз замечал, – цвет растворённой настежь адской печи. Почему-то долго не мог отделаться от этого странного ощущения, от некого припоминания и рождённого им чувства, бродил по ночному городу. Почему такое ясное и яркое чувство, что автомашина – подарок нам, и «подарок» – от тёмных сил. Помню, как однажды, стоя на мосту, тоже ночью, смотрел с высоты вниз на бесконечную движущуюся сплошную череду машин (они шли плотной цепью, одна к другой), наблюдал за этакой трансмиссией: полдороги от меня – двухполосной. Встречные жёлтые, белые огни, другой частью – прочь от меня, дальние красные, воспалённые. Цепь, та, что от меня, – горячая, как дьявольский огонь от их «стопарей» и «поворотников», а та, что ко мне, – живой, ослепительно-белой яркой «спелости» от передних фар. И тогда впервые ясно и с уверенностью понял, почувствовал, что именно машина и страсть человека к машине железной как к живому существу, подчинённость этой жестянке обожаемой – более всего похожа на повальное сумасшествие и менее всего соответствует такому понятию, как «величие Духа».

 

* * *

Несутся «мерседесы» по улицам Подмосковья, по улицам маленьких городков, искалеченных постройками каменными, дворцами-казематами нуворишей. Эти мешки каменные с узкими окнами-бойницами, с балконами, со шпилями на крышах и мансардах, изукрашенными воротами с намордниками на окнах – с коваными решётками. И всё это – среди кажущихся картонными домов простых (нищих по сравнению с ними) жителей Подмосковья.

«Эге-ге–эй! Ра-азой-ди-ись!» – и на ходу, вернее, на лету из окон «мерседесов» выбрасываются на обочины дорог большие и малые целлофановые мешки, кули, отработавшие своё, летят с искрами окурки... Шпарит в салонах машин тяжёлый рок: «Дым над водой». Один из водителей, верно, опасаясь моего взгляда, сделал хитрее: он подозвал школьника, идущего домой после уроков с портфелем, пошептал ему на ухо, дал конфету и показал пальцем, куда швырнуть. Обходя мешок, брошенный у столба с косым пасынком-опорой, перешагивая мусор, я увидел, что в мешке – выпитые бутылки вина импортного, пустые пачки из-под дорогих сигарет, окровавленные гигиенические пакеты, обрывки увядших цветов, всякий мусор и грязь.

Мусор и грязь неистребимы, потому что их бросают на улице даже из окон и приоткрытых на секунду дверей дорогих «лексусов» и «мерседесов» и зачастую – преимущественно даже из самых дорогих машин. Понятно, чем дороже машина, тем меньше времени у её владельца на такую чепуху, как ухаживания за машиной. Вроде того, как отнести за собой горшок или выбросить мусор в контейнер. Там же из мешка вывалился газовый пистолет без обоймы... Вольготно у нас чувствуют себя миллионеры! Это как бы не то, что иное сословие, а прямо инопланетяне. Они отделены от нас и от нашей жизни как бы оргстеклом. Ни – мы в их жизни не участвуем, ни – они в нашей.

В шутливом рассказе И.А Бунина «Поросята» – отражено с точностью всё содержание их, этих богатых созданий, награбивших из Госказны: «Oui»…

Возможно ли было такое, чтобы богатые дворяне в старой России вдруг настолько оскотинились, чтобы, напоказ щеголяя богатством друг перед другом, стали вдруг свиньями? Наверное, да. И на французском разговаривая, человеком не станешь. Но тут и теперь в России вместо «Oui»… пистолет.

 

* * *

Почему Россия «так пьёт»?

Почему с таким презрением смотрели на меня в магазине Германии, в Берлине, когда к продуктам в корзину в 1992 году я подкупил и бутылку водки «Горбачёв»? И это притом, что она рекламировалась на каждом шагу на стендах, билбордах, даже и с разрисованными и красочнойизморозью покрытыми бутылками «Горбачёв». И – на трамваях с аппликациями водки, и на огромных стендах и стелах вдоль дорог... И всё-таки я не замечал, чтобы кто-нибудь из покупателей-немцев взял да и купил хоть бутылочку этого напитка.«Дорогая, хорошая водка, наверное, раз её так рекламируют? – спросил я у знакомого русского германиста-переводчика. – Почему же на меня так смотрят покупатели в «Ал-Ди» и особенно почему-то – немки-кассиры, даже с каким-то презрением?» Он рассмеялся: «Узнали по твоей покупке, что ты русский или поляк, вот и всё. А к приезжим все немцы относятся с нескрываемой антипатией: турок ты, кореец, вьетнамец, русский или поляк – без разницы». – «Но как, почему?» – «Только потому, что они сами пьют в основном вино, да и то не креплёное, по большей части сухое. Пьют – и не допивают до дна. У них это дурной тон. Или пьют коньяк, на худой конец, который тоже, заметь, не допивают. А у нас?»

Уходя от него, я думал, что он, в сущности, прав. В России «допивают» всегда. И не всегда по жадности или по бедности, а просто – «так принято». А водка для атеиста – это, в сущности, тоже своего рода «религия». (У каждого, кто не верит в высшую жизнь над нами, у всякого из них – тоже своя «религия»). Религия ли – это «поклонение Бахусу-Дионису»? Ещё какая. С культа-поклонения Дионису началось всё самое интересное, сама культура, как принято считать, истоками именно – оттуда, от алкоголя и виноделия. Историки утверждают, что возникла «культура» именно от винопития. Парадоксальное, спорное мнение, но… Признано, что особым ритуалом вакханалий было переодевание, театрализация пиршеств, где именно Бахусу отводили особое место и роль. Сродственны были людям, по понятиям греков, человеческие ошибки, падения и страсти, что прощались именно Бахусом. Он проводил время с людьми весело и значительно. Отсюда и театр (от пьяных оргий), и долгие философские беседы за разведённым водой вином (неразведённое давали лишь рабам, да и то, чтобы осмеять их за безмерное винопитие. Дети, глядя на отвратное поведение и тошноту, предпочитали трезвость). А напиток винный, пенный – дарил всем участникам иллюзию свободы, раскованности, веселья, лёгкого житья.

В этом и состояла природа досуга древних, их попытка по-иному взглянуть на мир. Так в чём же тайна привязанности к вину? Уйти от страданий этого мира – методом воздействия не на самупричинуэтих самых страданий – не улучшением жизни, а сменой настроения, не таков ли посыл? Клин клином? Только... во имя чего? Но и на площади Александр-плац я видел не однажды немцев, которые так напивались из причудливых бутылок, что не могли подняться. Или в Германии так же тяжело жить, как в России? Немцы дали миру светскую литературу (через романтизм), философию, то, что называют культурой (во многих сферах). И немцы же принесли в мир неисчислимые страдания, Первую, Вторую мировые войны…

Шёл мимо пьяных, с мокрыми ширинками немцев, которых никто не забирал в вытрезвитель, и думал: «… уж лучше бы пи́ли эти мегакультурные,  “цивилизованные”…»

 

* * *

Человек сотворён в замысле – по Образу Бога, а вот подобием он должен стать. Это и есть цель и самый смысл нашей жизни на земле. Уже в самой униженности, во тьме человеческой жизни проявляется слава Божия. Сотворённый «из ничего» может быть до поры только ничтожеством. Таков этот мир, таков человек, обитающий в мире.

Проникновение Жизни в «ничтожество» человеческого естества и победа Жизни над смертью – вот в чём тайна и величие Бога и Слова Божия через Евангелие. В постижении этой тайны и есть и сама цель, и самый смысл человеческого бытия.

 

* * *

«Кровь на цветах» – название, поразительное по той определяющей подлинности и предметности, ощутительной и трагической правде бытия, которую находит только пристальный и долгий, внимательный взгляд художника. Название, которое я долго не решался дать сборнику наблюдений. Читателю может показаться название претенциозным, надуманным. Здесь тайна и сокровенный смысл литературного творчества, да и вообще, любого. Чтобы по-своему написать (картину ли, роман ли), необходимо очень долго впристаль смотреть на предмет, отыскать именно то и такое, что наиболее привлекло твой взгляд, тронуло твою душу. Так единственно вырабатывают свой стиль. Другого пути нет. Смотри пристально на море или костёр, как плещет и накрывает волна прозрачной сетью прибрежные голыши, как рвутся в небо языки пламени, бросают шапки огня. И тогда придёт свой язык и свой почерк…

Так, однажды в армии, после страшной порухи, на месте трагедии, я увидел кровь на цветах... И было это так неестественно, так непонятно и как-то страшно в обнажённой правде своей: эти цветы – дар Бога людям, прекрасные цветы, яркие, как солнце, и на них… – кровь, след людского зла. Эта несочетаемость словно кричала, вопила о том, что люди так и не приняли дар Божий во всей его полноте: жизнь в Духе. Они не смогли вместить жизнь – именно во благо и в наследование, а воюют не то что между собой, а и с Богом Самим, с Его замыслом о мире непримиримо, страшно: война друг с другом и есть война против Бога. И в итоге не принявшие этот великий дар, будем мы вечно опаляемы злом. Закостенеем во зле без покаяния.

А кровь Христа на цветах, на терновом венце, верно, так и осталась – там, в Гефсиманском саду в упрёк нам.

Кровь от ран с тернового венца – …на цветах.