Александр ЛЕОНИДОВ. БЫТЬ САМИМ СОБОЙ. О Книге В. Сдобнякова "За тайной гранью"

 

Этот текст появился в виде комментария под публикацией второй главки из моего дневника за 2017 год (книга «За тайной гранью») на сайте «День литературы» ("дневник писателя" => https://vk.ru/id392763077). Мы перепечатываем его в «Вертикали. ХХI век» с разрешения автора, писателя из Уфы Александра Леонидова (Александра Леонидовича Филиппова).

Несколько необходимых слов разъяснения о самих дневниках.

Первые три тома (почти сто печатных листов) вышли отдельным изданием в 2019 году и назывались "Искры потухающих костров". Каждая из книг имела своё дополнительное название: «Разворачивая свиток времени» (отражены события 2000-2005 годов); «Мир немыслимых скитаний» (2006-2012 гг.); «Под далёким небом» (2013-2016 гг.). Главы из них  довольно широко печатались в литературных изданиях России от Минска и Москвы до Оренбурга и Красноярска. Публиковали их и сайты «Русская народная линия», «День литературы».

Следующую книгу "За тайной гранью" (36,5 п.л) я уже так широко никому не предлагал. Только журнал "Москва" в трёх номерах (№ 11, 2024; № 12, 2025; № 3, 2026) напечатал выборочные места объёмом что-то около 13 листов. Для автора это было важным событием в его литературной биографии.

Следующие книги «Путешествие за звёздами», «Забытая дорога назад» (полностью посвящена переломному в современной мировой истории 2022 году), «Сквозь годы, карауля время» опубликованы большей частью только на страницах журнала «Вертикаль. ХХI век».

Достоинство статьи А. Леонидова на наш взгляд в том, что он в малом опубликованном тексте сумел увидеть и понять главный замысел автора дневников.

В.С.

Александр ЛЕОНИДОВ

БЫТЬ САМИМ СОБОЙ

 

Так получилось, что Сдобнякова я стал читать с конца. Точнее, не с конца, а со второй главы, а потом уже, заинтересовавшись, пошёл к первой. Отсюда некоторая ретроспектива моего взгляда: сначала передо мной развернулась панорама февраля–марта 2017 года с её плотным событийным рядом — поездками, встречами, юбилеями, политическими новостями, — а затем я вернулся к январю, где тот же автор, но в ином ритме, неторопливо и сосредоточенно всматривается в себя и в окружающий мир. И это движение вспять оказалось своего рода ключом к пониманию внутренней логики всего текста.

Перед нами дневниковая проза, и уже сам жанр задаёт особую оптику. Здесь нет вымысла, нет сюжетного единства в привычном смысле, но есть то, что делает дневник подлинно литературным явлением, — голос автора, его интонация, его способ думать и чувствовать. Сдобняков пишет собственную картину мира, где частное и общее, сиюминутное и вечное переплетены в единый узел. Чтение со второй главы дало мне возможность сначала увидеть автора в гуще событий — на коллегиях, в театре, в поездках, в спорах о политике, — а потом, вернувшись к январю, понять, чем питается эта активность, какие внутренние вопросы стоят за внешней деятельностью.

Первая глава открывается описанием слякотного, серого утра 1 января 2017 года. Сразу заявлена характерная для Сдобнякова деталь: несоответствие внешнего праздничного шума и внутреннего состояния. «Фейерверками обыватели хотят сами себе создать праздник, убедить себя в нём», — замечает он. Это точка отсчёта для размышлений о стране, о народе, о времени. Уже здесь проступает та особенность авторского взгляда, которая будет определять всё повествование: умение видеть за бытовым — бытийное, за частным — общее.

Одной из центральных тем первой главы становится размышление о «деревенской прозе» и её роли в судьбе России. Сдобняков спасает из мусорного бака книгу Ольги Фокиной «Колесница» — и этот эпизод вырастает в целое исследование. Он не просто оценивает творчество «деревенщиков», он ставит вопрос ребром: что дала эта литература русскому народу? «Ни одного светлого лучика, ни одной радостинки в целой книге», — пишет он о Фокиной. И далее следует жёсткий, почти приговор: эта литература, «правдивая, но это всегда была одна из сторон правды», взрастила миллионы тех, кто не захотел жить в описанной России и в итоге поддержал разрушителей. Это мысль, которая может показаться кощунственной для многих патриотов, но Сдобняков не боится её высказать. Он и сам предвидит реакцию: «Понимаю, сколько патриотов... набросятся на меня за эти строки». Но именно эта готовность идти против течения, даже против «своих», делает дневник живым и честным.

Эта честность — вообще отличительная черта Сдобнякова-автора, колкого и ершистого, и как бы задирающего читателя. Он не боится признаваться в сомнениях, в усталости, в раздражении. В записи от 23 января он рассказывает, как, возвращаясь из библиотеки, обнаружил, что забыл ключи, и не расстроился — и самому странно. А в записи от 24 января — как любовался белизной Оки, а потом увидел след снегохода и почувствовал горечь утраты. Эти, казалось бы, мелкие эпизоды создают эффект присутствия, достоверности, но главное — они становятся поводом для экзистенциальных обобщений: «Начинаем с первозданной белизны, а дальше пошло…»

Вторая глава, прочитанная мной первой, на первый взгляд более событийна. Февраль–март 2017 года — это встреча с художником Важневым, поездка в Сартаково, выставка Домничева, новости о Шафаревиче, о санкциях, о Минских договорённостях, убийство Вороненкова, взрыв в Петербургском метро, смерть Евтушенко. Сдобняков предстаёт здесь как активный участник литературной и общественной жизни: он председатель областной писательской организации, он редактирует журнал «Вертикаль. XXI век», он общается с митрополитом, с губернатором, с художниками и писателями. Но при этом он остаётся тем же внимательным наблюдателем, который умеет видеть закат над Горбатовкой, слышать «пощёлкивание камушков» на берегу моря.

Политические записи второй главы особенно показательны. Сдобняков с восторгом цитирует Лаврова, одобряет признание документов ДНР и ЛНР, радуется созданию войск информационных операций. Его позиция последовательна и бескомпромиссна: «Хватит перед ними оправдываться. Пора начинать разговаривать с позиции силы». Это голос не просто патриота, а человека, который видит в происходящем исторический поворот. При этом он не впадает в ура-патриотическую риторику — он остаётся аналитиком, который понимает, что «только такую позицию они и способны понять». Интересно, что эти записи соседствуют с размышлениями о смерти Шафаревича, о «малом народе», о фильме «Таинственная страсть» по Аксёнову. Сдобняков выстраивает свою линию: от критики либеральной интеллигенции к утверждению национальных и православных ценностей.

Особое место в обеих главах занимает тема веры. В январской записи от 5 января он спорит с теми, кто утверждает, что в СССР народ был лишён веры. Его аргументация глубока: «Вера в Бога в русской соборной душе... жила всегда. В советское время были утеряны некоторые внешние её атрибуты... но глубинность (понятие греха, совести, справедливости) сохранялась и передавалась на каком-то генетическом, мистическом уровне». Это попытка понять феномен советской истории изнутри, не отвергая её целиком. И здесь же — критика фарисейства тех, кто «сыплет цитатами из святых отцов», но лишён живой веры. Такая позиция свидетельствует о зрелом, недогматическом религиозном сознании. Мне она близка — я в романе "Апологет" пытался её отразить, насколько удачно — не мне судить, но... Мы тут на одной волне, автор!

Стилистически дневник Сдобнякова неоднороден. Есть страницы, написанные почти публицистически, с резкими оценками и прямыми обращениями к читателю. Есть лирические пассажи, где автор достигает подлинной поэтической выразительности: «Редкие облака снизу кроваво-красные – так их подсвечивало невидимое уходящее солнце. Сверху же оставались белыми, чистыми, и по горизонту... невероятной прозрачности лазоревое нежное пространство». Есть портреты современников — художников, писателей, священников, — и в этих портретах Сдобняков всегда ищет главное: талант, преданность делу, доброту. Его восхищение Виктором Калининым, Виктором Тырдановым, отцом Евгением Юшковым искренне и заразительно. И напротив — сарказм в отношении Евтушенко, которого он называет «приспособленцем и выгодником», или Нагибина, чей «Дневник» вызывает у него разочарование и брезгливость.

Чтение с конца дало мне возможность увидеть, как первая глава подготавливает вторую. Январские размышления о «деревенщиках», о вере, о Нагибине — это фундамент, на котором вырастают февральско-мартовские оценки политических событий и литературных явлений. И наоборот, вторая глава помогает понять, чем живёт автор в январе: его активная гражданская позиция, его участие в культурной жизни не отменяют, а углубляют внутреннюю работу души. Дневник Сдобнякова, суть — исповедь человека, который ищет правду, не боится задавать неудобные вопросы и готов отвечать за свои слова. И в этом смысле он продолжает традицию русской дневниковой прозы, где личное становится всеобщим, а день сегодняшний вписывается в контекст вечности.

Дневник Сдобнякова представляет интерес не только как исторический документ эпохи, но и как явление литературы. Его язык точен, афористичен, временами достигает высокого накала. Его мысль движется свободно, не подчиняясь заранее заданным схемам. Его позиция может вызывать споры, я отнюдь не в восторге от оценки "деревенщиков", и не согласен с такими выводами о них, — но... она, позиция-то, честна и последовательна. Как сейчас этого не хватает! И самое главное — за всеми записями стоит живая личность, которая не боится быть самой собой. А это, пожалуй, главное, что может предложить читателю дневниковая проза.