Анатолий ПАФНУТЬЕВ. О РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ. Издательство «Вертикаль. ХХI век» 2008 г.
О
СЕБЕ
Родился в г. Минске в семье старшего
лейтенанта Красной Армии. Раннее довоенное детство провел на Украине. Здесь
научился говорить. По рассказам мамы, с ней говорил на украинском языке, а она
мне отвечала на русском. В годы большой
войны жил в доме деда в Калужской области. Война мне дала поэму-быль «Как я
помню годы войны». В 1959 году
окончил МГУ им. М.В. Ломоносова. Университету я обязан дипломом юриста (а
позднее ученой степенью кандидата юридических наук), но не стихами. Последующая
жизнь в г. Горьком (Нижнем Новгороде) отражена в восьми моих поэтических
книгах. Лучшие из них, видимо, «Здесь все замешано на солнце», «Жена» и «Печаль
разума». Как литератор многим
обязан редакторам моих книг В.К. Кумакшеву, Л.Л. Крайнову-Рытову и В.В.
Сдобнякову. Спасибо им.
24 февраля
2008 года
И СЛЫШАТЬ, И ПОНИМАТЬ
Несколько слов о книге
А.И. Пафнутьева
В далеком 2008 году в издательстве
«Вертикаль. ХХI век» мизерным тиражом вышла, на мой взгляд, интересная книжка нашего постоянного
автора Анатолия Пафнутьева. В предисловии к ней я писал:
Анатолий Иванович Пафнутьев достаточно известный в Нижнем Новгороде поэт.
Впрочем, как и преподаватель, кандидат юридических наук, окончивший в свое
время Московский государственный университет им. М.В. Ломоносова. Пафнутьев
автор нескольких поэтических сборников, первые из которых редактировал и писал
к ним вступительные заметки еще Виктор Кумакшев. Это книжки «Здесь все замешено
на солнце» и «Из державинской тетради». И вот новый творческий опыт. Думаю, он
многих не оставит равнодушными, вызовет споры, даже раздражение. В наш век невнимания
к чужому мнению, особенно если оно не совпадает с твоим, подобное так
естественно. Мы уже почти разучились слушать друг друга, считая, что только
сами обладаем некой конечной истиной и потому с легкостью можем поучать и
наставлять других. Хотя чаще всего — это глубочайшее
заблуждение.
Анатолий Пафнутьев в книге «О русской
литературе» собрал свои мысли о русской поэзии и русских поэтах. Любой, кто
прочитает его высказывания, поймет, что они не
заимствованы, а самостоятельно выношенные, выстраданные. Это погружение в
творческую лабораторию других поэтов дорогого стоит. Оно не приходит просто
так, из неоткуда, но только после долгих десятилетий тесного общения с Поэзией.
Нужно пропитаться ее энергетикой, надышаться ее воздухом, чтобы затем написать:
«Настоящая же поэзия, как и настоящий («простой») воздух, незаметна: дышишь ею
(им) — и живешь».
Автор глубоко знает предмет своих
размышлений, великолепно в нём разбирается и, что самое важное, абсолютно
самостоятельно, «с чистого листа» его осмысливает. Осмысливает так, будто до
него этих тем никто не касался. И это в книге, в авторской позиции, повторюсь,
самое ценное.
Высказывания Пафнутьева спорны именно потому, что они самостоятельны, а
значит, для большинства непривычны. К тому же автор касается в них жизни и
творчества классиков русской поэзии от А.С. Пушкина, через стихи В.В.
Маяковского и С А. Есенина до возведенных на поэтический пьедестал уже в наши
дни, при нашей жизни И. Бродского, А. Вознесенского, Е. Евтушенко... Диапазон
разговора обширнейший. Так что я лишь могу пожелать приятного и увлекательного
чтения тем, кто откроет эту книжку, которая как мозаика собрана из ярких и
занимательных мыслей, в итоге составляющих полотно собственного восприятия
русской поэзии.
Так получилось, что в раннем детстве во время Великой Отечественной войны
Анатолий Пафнутьев оказался в оккупации. Ему пришлось пережить страдания и
скитания, голод, расставание с близкими. Вот как об этом времени вспоминает сам
Анатолитй Иванович: «Зимой 1941-1942 гг. Калужская область была под немцами,
оккупантами. Эвакуировавшись из Украины, где служил мой отец, мы — мама, брат Игорь и я — жили в то время: сначала в деревне Жильнёве
в доме деда по отцу (дом сожгли немцы), потом в селе Карамышеве в доме деда по
матери (в полуразрушенном доме можно было жить). Деревня и село находились
недалеко от Полотняного Завода, места расположения имения Гончаровых, родителей
жены А.С. Пушкина.
Зимой 41-42 года за
Полотняный Завод шли ожесточённые бои наших с немцами.
Весной
1961 года мне вспомнилось военное время — и я написал поэму-быль «Как я
помню годы войны».
Вообще, большинство из нас привыкли считать, что великая война отгремела
где-то далеко-далеко, давно-давно. На самом же деле её живые
свидетели продолжают быть среди нас. Анатолий Пафнутъев — учёный, педагог, поэт, исследователь — один из них.
Хочу сказать несколько слов об авторе и вне литературного контекста.
Анатолий Иванович Пафнутьев — человек удивительной
доброты и сочувствия, душевной щедрости. Его душа чрезвычайно отзывчива на боль
ближнева. Чужое неспокойствие, огорчение забота для А.И. Пафнутьева, повод для
собственного переживания, собственных забот и действий, чтобы помочь ближнему
справиться с трудностями.
Мне приходилось быть свидетелем того, с каким уважением и радостью
здороваются со своим преподавателем бывшие и теперешние студенты. Как с близким
и родным человеком. И в этом нельзя слукавить. В этих чувствах нет чего-то
показного. Такое может идти только от сердца, от благодарной памяти, от
пережитого и перечувствованного тепла, когда-то полученного от этого человека.
Надеюсь, что эту теплоту почувствуете и вы —
читатели книги «О русской литературе».
Анатолий Пафнутьев не так часто, но и
после 2008 года продолжал писать литературные заметки и впечатления, которые
публиковались на страницах журнала «Вертикаль. ХХI век».
29 декабря 2020 года А.И. Пафнутьев,
после внезапно обрушившейся на него болезни, покинул сей мир. Накануне он
позвонил мне из областной больницы, сообщил, что заболел, но с ним не произошло
ничего страшного. Он думает об издании следующей книжки своих литературных
заметок.
Увы, но через несколько дней пришла
горькая весть.
В память о нашем многолетнем авторе и
друге мы и публикуем отрывок из давней его книги, которая давно стала библиографической
редкостью.
Валерий Сдобняков
О
РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
***
Найдите
Пушкина! Предрек же Николай Васильевич Гоголь, что Пушкин (второй) может
появиться на Руси двести лет спустя Пушкина (первого). Время это уже пришло.
***
И ты, Брут...
Шел Цезарь через толпу римлян в сенат (где вскоре предстояло ему умереть),
остановил его возгласом «Цезарь!» один римлянин. «Кого касается?» — спросил
Цезарь, думая, что римлянин обращается к нему с какой-то просьбой (как это было
обычно до того дня). «Тебя, Цезарь», — ответил римлянин. (Он знал о заговоре.)
«Что Цезаря — потом». И пошел далее Гай Юлий Цезарь на заседание римского
Сената, где и погиб от рук заговорщиков. Среди них был Брут.
Все чаще думаю за Цезаря,
Который понял: убивают,
Которого друзья зарезали,
Который им сказал: бывает.
И мучусь: окружен кинжалами,
Что он? Что он? Зачем же в тогу
Он завернулся, точно в жалобу,
Как бы просил: пусть им помогут.
И, пораженное металлами,
Спасти себя пыталось тело?
И гений в нем тогда метался ли,
Освободить себя хотел ли?
Но есть еще
один вопрос. Не думал ли в то время сам Цезарь (ему было 56 лет), уставший от
болезней (эпилепсии), ослабший духом, не думал ли умереть? Не знал ли он о заговоре?
Отвечал же он ранее спрашивающему «Как, Цезарь, ты желал бы умереть?» кратко:
«Внезапно». Вот и свершилось по слову его.
***
Родная деревня
вымерла... Иван-чай — последний мужчина в ней, мать-мачеха — последняя
женщина...
***
Когда читаешь
Чехова, видишь, что, как бы умны ни были люди, есть предел тому, что может
одолеть их ум. Ты можешь быть бесконечно умным, но твой же собственный мир не
будет тебе подчиняться, ты не будешь владеть им...
***
Есть
философская максима, которую называют «бритвой Оккама». Эту свою максиму
английский философ сформулировал так: «Сущности не должны быть умножаемы сверх
необходимости». Как я вычитал в комментариях, это означает вот что: если что-то
бесспорно доказано, то не надо лишних аргументов... Более других эта максима
должна быть учитываема поэтами.
***
Горе (и
возможно прозрение и очищение от содеянного) Алеко передано так: когда же их
(зарезанных им цыгана и Земфиру) закрыли последней горстью земной,
Он молча, медленно склонился
И с камня на траву свалился.
Можно ли точнее
описать потрясение-горе (все же) человека и будущее его, человека,
выздоровление? Он не радовался содеянному — не радовался тогда, когда убивал
молодых любовников (на вопрос Земфиры «О, что ты сделал?» Ответил: «Ничего»).
Не издавал он никаких звуков скорби и после содеянного. Он сидел на камне.
«Убийца страшен был лицом». Но для кого он был страшен? Скорее, для самого
себя.
Он молча, медленно склонился
И с камня на траву свалился.
Но что это?
Алеко сидел на «камне гробовом» — при могиле на краю дороги, и убийство было
совершено им «над обесславленной могилой» — обесславленной, по поэме, молодыми
любовниками. Отсюда — нить и к более объемной характеристике Алеко. (Белинский
видел в нем натуру лишь сугубо эгоистическую.)
***
Вот слова В.Ф.
Одоевского, не утратившие своей истинности и через век: «Согласимся, пожалуй, с
Бентамом и при всяком происшествии будем спрашивать самих себя, на что оно
может быть полезно, но в следующем порядке:
1-е — человечеству,
2-е — родине,
3-е — кругу друзей или семейству,
4-е — самим себе.
Начинать эту
прогрессию наизворот есть источник всех зол, которые окружают человека с
колыбели. Что только полезно самим нам, то, отражаясь о семейство, о родину, о
человечество, неизменно возвратится к самому человеку в виде бедствия».
Разница между
англичанином (Бентамом) и русским (Одоевским) не в шкале исповедуемых ими
ценностей (одна она), а по месту ценностей в ней для них.
***
Троцкий
(условно отнесем его к литераторам) полагал, что Сталину свойственно презрение
к теории. Теория же берет действительность больших масштабов. Здравый смысл
берет действительность в малых масштабах. Оттого Сталин (политик-де здравого
смысла) чрезвычайно чувствителен ко всякой непосредственной опасности, но не
способен предвидеть опасность, коренящуюся в больших исторических тенденциях.
«В этих особенностях его личности и заложена разгадка его дальнейшей судьбы».
Не знаю, не знаю... Но вспомним: И.В. Сталин, обосновывая необходимость
индустриализации в СССР, говорил: или мы ее осуществим за десять лет (на что
Западу потребовались века), или Запад нас раздавит. И что же было в
действительности? И индустриализацию мы осуществили в предоставленный нам
исторический срок, и Запад, прежде всего фашистскую Германию, мы победили. Это
ли не пример мышления в «больших масштабах»? Предвидение опасности если не для
себя (Сталина), то более — для страны?
***
Слышал, женщине
(не все женщины литераторы, но все они, безусловно, творцы) свойственно,
скорее, конкретное мышление, чем абстрактное. Но, по мне, стратегия очень
конкретна. А вот тактика, ситуативное мышление могут быть весьма абстрактны.
Что из этого следует? Женщина — гениальна.
***
Знаете, хочется
самому стать Вселенной (кончается поэма словами «Глухо. Вселенная спит, положив
на лапу с клещами звезд громадное ухо»), чтобы до конца понять поэму Владимира
Маяковского «Облако в штанах». А всего-то что в ней говорится? «Мария — дай!»
(когда «жилистая громадина стонет, корчится») и «ночью хочется звон свой
спрятать в мягкое, женское» (когда «Будет любовь или нет? Какая — большая или
крошечная?»)
Но нет, и
будучи Вселенной, не уместишь в себе всю Поэму. Как же надо хотеть женщину, как
же надо любить ее и каким же нужно быть мужчиной (и поэтом), чтобы на всю
страну прокричать «дай!», прошептать: «в мягкое, в женское»...
И все-таки,
видимо, главное слово в поэме «глухо». Оно стоит одиноко в тексте поэмы.
Глухо.
Вселенная спит,
Положив на лапу
С клещами звезд громадное ухо.
***
Василий Теркин
как-то признался в кругу бывших сослуживцев: «Когда дадут Александру
Трифоновичу Нобелевскую (сам я, как помните, был согласен на простую боевую
медаль), тогда, пожалуй, и я назову Твардовского большим поэтом...» Потом,
когда Теркин вернулся с того света (был и такой момент в его долгой
литературной жизни), он продолжал центральную мысль своего со-творчества: «Есть
и там Нобелевский комитет. И он не собирается присуждать Александру Трифонофичу
Твардовскому премию. Жаль. Есть в Василии Теркине хорошие строки —
«Переправа, переправа...».
***
Ну мужик!
Ну гром Державин!
Словом ты развеял хмарь.
В поэтической державе
Ты по праву первый царь
***
Фолкнер обвинил Хемингуэя в трусости. Последний
рассвирепел. Объяснились. Фолкнер сказал, что он имел в виду не физическую
трусость — трусость перед противником, а писательскую. Трудно было Хемингуэю
отвести это обвинение. Фолкнер, правда, несколько смягчил свой вердикт: «То,
что может делать Хем, он делает, как никто в американской литературе». Добавлю:
учителями Хемингуэя были Библия и «Казаки» Л.Н. Толстого... И Фолкнер, и
Хемингуэй были нобелевскими лауреатами — каков уровень спора (обвинения)!
***
Андрей
Вознесенский отметил, что Твардовский, может, и большой поэт и все-таки нет,
поскольку у него нет настоящей лирики. Справедливо: у Твардовского не было
своей любви-музы. В этом отношении он и, например, Ахматова, антиподы... К
чести Александра Трифоновича следует сказать, что, когда Анне Андреевне было
трудно, он опубликовал в «Новом мире», будучи главным редактором, несколько ее
стихотворений.
***
Мы говорим о
трагедии Есенина, жалеем его, раз он повесился. Но куда трагичнее любившая его
Бенислав-ская. Несколько раз она кончала с собой на могиле Есенина, пока,
наконец, попытка не оказалась удачной. Вот кого надо жалеть.
***
Некоторые
считают стихотворение Лермонтова на смерть А.С.Пушкина слабым. Они говорят:
написано оно на злобу дня, а это само по себе плохо; в нем нет ничего, что не
было бы известно современникам (того времени); и к тому же строчки «Не вынесла
душа по-эта\ позора мелочных обид» не украшают погибшего — из-за мелочных обид
не стоило идти на гибель. Погиб «с свинцом в груди и с жаждой мести» — месть
неважное чувство человека; к тому же Пушкин перед смертью простил своего
убийцу: не стоило, в данном случае, идти против слова поэта. А что за упрек: «Таитесь
вы под сению закона»? Что здесь плохого? Под чем же «таиться», находиться, как
ни под сению закона? Нет, все плохо в стихотворении М.Ю. Лермонтова.
Трудно не
согласиться с этой критикой: если не все, то многое, действительно плохо.
***
И сам Гомер, богов творец
(Коль скоро он же — их
певец),
Хоть был, хоть не был в самом деле,
Но, восхищенный Троей смелой,
Бессмертный ей создал венец.
***
Для чего
пушкинский Скопец потребовал себе от царя Дадона награду за оказанную услугу —
Шамаханскую царицу? Девицу, то есть, а не что-нибудь еще, как ему, скопцу, было
бы положено по штату. Ан нет. Тогда что, ошибка поэта? Не может того быть.
Намеренно ввел нас в заблуждение? Или ответ кроется в том, что в сказке описан
не простой скопец, а сказочный? Красивый вопрос, и красивый ответ. Но тогда
зачем скопец, уже убитый Дадоном, умертвляет его, царя, а не рассчитывается с
ним по-иному? Этот царь был ему не соперник. Какой же тут добрым молодцам урок?
Уж не тот ли, что добрый молодец должен вовремя распознать мнимого скопца?
***
Литератор
должен создавать в литературе свое Евангелие — как создавал его Булгаков своим
«Мастером и Маргаритой», Толстой своим «Воскресением», Достоевский своим
«Идиотом»... Наверное, возможны и другие высокие замыслы — Шекспира, Данте (см.
мнение Пушкина на этот счет), но на первое место мы должны поставить
евангельский замысел.
***
Есть параллель
между «Мертвыми душами» и «Двенадцатью стульями» Ильфа и Петрова. И там и там
главный персонаж — плут и мошенник, уголовно наказуемое лицо. Но содержание
«Мертвых душ» не объем-лется одним Чичиковым, а «Двенадцать стульев» Бен-дером
— объемлется. Вот почему их, «... стульев», нельзя считать хорошим
произведением.
***
Два истинных
писателя на Руси (цель поэзии — поэзия): А.С. Пушкин в поэзии, И.А. Бунин в
прозе. Ну, может, немного ранний Маяковский, «красивый, двадцатидвухлетний».
Прочие — либо моралисты, либо публицисты, либо еще Бог знает кто, в том числе
футуристы, имажинисты, ничевоки, презентисты, беспредметники, конструктивисты и
пр. Правда, есть еще Велимир Хлебников.
***
Очень живая
поэма «Анна Онегина». Такое впечатление, что она живет и сама по себе, и вместе
со своими героями, и дает жизнь им. Даже как-то неудобно называть имя ее
автора, может, главного ее героя...
***
Похоже, поэты
Серебряного века больше знали друг о друге, чем их собратья Золотого века.
Объяснить это помимо всего прочего можно тем, что первые жили и «кучковались»
(футуристы, символисты и пр.) преимущественно в столицах — в Петербурге и в
Москве; вторые жили не только в них, но и по своим усадьбам. Да и «кучкования»
у них было меньше.
***
Хорошо знающие русский язык, но не
русские по национальности могут быть превосходными переводчиками с иностранного
на русский (а как наоборот?), но не могут быть сильными писателями на русском:
не все тайны открывает им язык.
***
Федор Иванович Тютчев в стихотворении
на смерть А.С. Пушкина («29-ое января 1837») написал:
Тебя ж, как первую любовь,
России сердце не забудет!..
Моя внучка (у
нее еще свежи школьные знания) считает, что в предложении Тютчева содержится
сравнение. Как каждый нормальный человек всегда хранит в памяти свою первую
любовь-чувство, так непреходяща и любовь русских к своему поэту. Поэтому,
по-ученически говорит внучка, перед словом «как» стоит запятая. Я же мысленно
полагал, что здесь не сравнение, а положительное утверждение: сам А.С.Пушкин
является первой (основной, главной) любовью России... Кажется, мнение внучки
справедливей. Жаль, если это так. И все же — частица «ж» в приведенном
предложении Тютчева излишня.
***
П.К. Губер
(«Дон-Жуанский список Пушкина». Издательство «Петроград», 1923, стр. 7) также
полагал, что в стихотворении Тютчева содержится утверждение, а не сравнение:
«Все любили Пушкина, плененные эстетической прелестью его творений, но эта — по
слову Тютчева, первая любовь — была любовь слепая, почти инстинктивная».
Заблуждение Губера, как и мое, объяснимо и простительно.
***
Мы не должны
недолюбливать графа Бенкендорфа Александра Христофоровича из-за того, что он
строго (а скорей всего, справедливо) относился к Пушкину. Бенкендорф служил
Отечеству, а не поэту.
***
Самые ценные
книги на Руси — «Домострой» и «Юности честное зерцало». Они нуждаются в
переиздании. В них мы найдем ответы на многие наши трудные нравственные
вопросы.
***
В стихотворении
Егора Исаева «Язык Пушкина» («ЛГ», 2007 г., № 37) много его, языка,
оглушительных характеристик, никак не связанных между собою: он — и свет небес,
и дождь из тучи, и лиры звон (вряд ли — А.П.),
и блеск меча (какого? — А.П.) и
т.п. Ну да ладно. Торопится, видимо, выговориться человек. Но вот что совсем
плохо. Кончается стихотворение строчкой «И на столе творца — свеча». Эта
строчка — не сравнение в характеристике языка творца, а описание писательского
рабочего места (хоть и значится перед строчкой запятая, а не точка). И вот что
худо: сразу всплывает в памяти пастернаковское
Свеча горела на столе,
Свеча горела.
Тут уж не до
характеристики ни языка Пушкина, ни самого поэта.
***
Проза может
описывать (а может быть, должна) все стороны жизни — и светлые и не светлые. А
поэзия — лучше, если стихотворение будет чистым и радостным, светлым и
прозрачным? Ведь в начале его — воды Кастальского ключа.
***
Видимо, ничто
не может оправдать существование мрачной, а тем более темной поэзии. Даже
строчки Экклезиаста в конечном итоге несут в себе светлое начало. «Печаль моя
светла» (А.С.Пушкин). «Цветами зла» Бодлера (подумать только: Цветы зла?!)
пусть наслаждаются, если это возможно, французы.
***
Стихи А.С.
Пушкина «Подражание Корану» (при удивительном: «Посвящено П.А.Осиповой»),
конечно, хороши; но порой мне кажется, что примечание поэта к «Подражанию»
сильнее самих стихов. Вот хотя бы одно. Стихи таковы:
А вы, о гости Магомета,
Стекаясь к вечери его,
Брегитесъ суетами света
Смутить пророка моего.
В паренъи дум благочестивых,
Не любит он велеречивых
И слов нескромных и пустых:
Почтите пир его смиреньем
И целомудренным склоненъем
Его невольниц молодых.
А вот примечание
к ним: «Мой пророк — прибавляет Алла, — вам этого не скажет, ибо он весьма
учтив и скромен; но я не имею нужды с вами чиниться» и проч. Ревность араба так
и дышит в сих заповедях».
Не правда ли,
строчки примечания — достойный соперник прекрасных стихов?
***
Неплохи и
примечания поэта к «Евгению Онегину». Но они — не соперник «Онегину». Они более
объясняют жизненную и поэтическую позицию автора романа в стихах.
***
«Маяковский! —
кричали из зала Политехнического музея. — А вы Пушкина читаете? (За возгласом
скрывалось: вы неважно пишите — поучились бы у мастера.) «Нет, — сухо отвечал
Маяковский. — Я его знаю наизусть». Сильное отношение одного поэта к другому.
(Отсюда и достойный ответ забияке из зала.)
***
НАСЛЕДНИК
«Не унаследовал
ли я, — спрашивает поэт Н, — голос Пушкина? В том смысле, что Александр
Сергеевич, как и я, не мог петь, быть хорошим исполнителем песен — народных
либо других».
Хороший вопрос?
***
У Цветаевой:
«Ивы — провидцы мои! Березы — девственницы!» Не отрицая напрямую в данном случае
древесные метафоры, скажем несколько слов по существу их. Березы — девственницы
сами по себе? Как-то с трудом это осмысляется. Они по природе своей такие и
есть (даже если отнести их к живым существам) и не могут быть не
девственницами. Или березы — «девственницы мои» (как это следует по контексту)?
Но тогда становится как-то неловко за Цветаеву: не может того быть ни наяву, ни
по метафоре.
Пока не
позабыл: несмотря на жизненный трагизм, Цветаева — поэт, в строчках которой
наибольшее по сравнению с другими поэтами число восклицательных знаков.
***
С кем только ни
сравнивали себя поэты! То с конским глазом. Это Пастернак. (Здесь точнее было
бы: с конским взглядом.) То с червем и с Богом. Это Державин. (Державин,
скорее, не сравнивал, а равнял себя с Богом.) То с Солнцем. Это Бальмонт. Все
эти сравнения хороши. Но лучше их, пожалуй, уподобление в русских народных
сказках народного героя быстрому ветру или ясному месяцу.
***
Помнится,
зарифмовал поэт Евг. Евтушенко слова «Моцарт... может быть». Сама «поэзия» тов.
Евтушенко мне не нравится, а вот приведенная выше рифма чем-то приглянулась
мне, и потому запомнилась.
***
Дурным
переводом с гениального подстрочника назвал Поэт стихотворения Державина. Дашь
ли ты, сегодняшний поэт, подобную оценку своим творениям? (Оценку, надо
признать, весьма лестную.) Или подождешь немного? В самом деле, хорошенько
подумай: ведь о большинстве нынешних стихов следует сказать, что они —
гениальный перевод с дурного подстрочника. Избавь себя от незаслуженной чести;
не лукавь.
***
Впечатление:
выполняемые мною стихи сами чувствуют, когда они рождаются (как и положено
родиться каждому живому существу) и когда они пишутся (и в этом случае
мертворожденные). Сами чувствуют. Когда их, выраженных на бумаге, читаешь, то
от них сразу исходит — жильцы они на этом свете или же не жильцы. Жаль их,
последних.
***
Утверждают, что
Маяковский не застрелился, а его застрелили. Почитайте его предсмертные стихи и
записку. Поэту надо верить.
Говорят, что
Есенин не повесился, а его повесили. Почитайте его «Черного человека» и
стихотворение Эрлиху о предстоящей своей смерти. Поэту надо верить.
Так что же,
Маяковскому нужно было прилюдно стреляться, а Есенину вешаться для того, чтобы
правда была правдой? Да будет ли?..
***
Не все же ложь
(то есть сочиненные стихи) одиннадцать томов полного собрания сочинений
Пастернака. 8 кг. (столько весят 11 томов) — это для лжи все-таки многовато.
Значит, есть в них и правда, несочиненная поэзия... Кстати, в своем обозрении
ПСС Пастернака Сергей Мнацаканян («ЛГ», 2006 г. № 27) верно заметил, что сейчас
«Доктор Живаго» воспринимается-читается иначе, чем 40 лет назад — как впервые
напечатанный на Западе и запрещенный. «Вот только не знаю, хорошо это или плохо
для русской литературы...» Видимо, плохо... И хорошо.
***
Вот кто
по-настоящему сильные и смелые люди: Александр Македонский, удлинивший
календарный месяц, папа Григорий (Грегорий) XIII, установивший новое летоисчисление, Петр I, продолживший их дело в России, — люди, относившиеся ко времени, как к
веществу, подвластному им. Не худо бы тебе, поэт, учитывать их опыт.
***
Есть избы,
дома, дворцы, скверы. Есть фотографии их... Стихотворения Кушнера («Новый мир»,
2000 г. № 1) — отпоэтизированные фотографии стихов Блока, Пастернака... Это не
собственно дома и избы.
***
Время
разбрасывать камни и время собирать камни... Я это понимаю так. Разбрасывать
камни — значит, пользоваться благами, дарами других; собирать камни — значит,
отдавать себя другим. Соотношение между временем и камнями здесь такое.
Поначалу у человека больше желания пользоваться дарами других. С возрастом
(временем) — чем больше тебе лет, тем сильнее у тебя стремление приносить
пользу людям, отдавать себя другим... Не опоздать бы.
***
Жесткий
«Разговор книгопродавца с поэтом» А.С. Пушкина изначально (или подспудно?) не
что иное, как торг мужчины с женщиной. Мужчина здесь книгопродавец (издатель),
женщина — поэт. И заканчивается этот торг так, как и должен был закончиться.
Мужчина говорит (что приговор произносит): не продается вдохновенье, т.е.
высшее предназначение поэта, но себя как рукопись можно продать. Женщина
соглашается: «Условимся».
Укажем на
поэтическую неточность Поэта (весьма редкую у него):
Зачем арапа своего
Младая любит
Дездемона,
Как месяц любит ночи мглу?
Последний стих
неуклюж, но речь сейчас не о том: на месте месяца должна находиться луна как
небесное олицетворение женщины, девушки, девы (Дездемоны) — месяц же
ассоциируется с добрым молодцем.
(Зачем ты,
— спрашивают меня, — посылаешь свои каленые стрелы по большей части в А.С., а
не в кого-то другого?» — «Затем, — отвечаю я, — что мне интересней метить в
быстрого сокола, чем в ворону».)
И, наверное,
после всех «каленых стрел» в А.С. Пушкина я скажу с некоторым удивлением: это
был человек!
***
Затем, что ветру и орлу
И сердцу девы нет закона,
— утверждает итальянец-импровизатор в
«Египетских ночах». Следовательно, для трех стихий нет закона, предписывающего,
как им поступать. И им троим равен один поэт: «Таков поэт.» Но в тех же «Ночах»
петербургский поэт Чарский утверждает — спрашивает импровизатора: «Итак, для
вас не существует ни труда, ни охлаждения, ни этого беспокойства, которое предшествует
вдохновению?.. Удивительно, удивительно!..»
Что же, налицо
противоречие в двух утверждениях? Или же его нет? Не ответ ли в этих
«удивительно, удивительно!»?
***
Жизненные
напасти-проблемы, которые можно решить при помощи денег (а таких —
большинство), в сущности, не проблемы, а так, задачки. Для того повседневно и
живем. То ли дело проблемы героев русских народных сказок: найди за тридевять
земель девицу красавицу и тогда женись на ней, освободи заточенного в
подземелье друга и тем посрами врага, и, наконец, пойди туда не знаю куда и
найди то не знаю что (и находили-таки) — вот это и есть проблемы.
Родственные им
задачи решай и ты, современный поэт.
***
Кстати,
пушкинское: следовать за мыслью гения — поучительное занятие; его же: нет более
интересного объекта для наблюдения, чем сам наблюдатель; и его же: врешь, он
(гений) не такой, как ты (ищущий на нем пятна), он другой, — не напоминает ли
это сказочное: пойди туда, не знаю куда?..
***
Президент
вступает в должность с момента принесения торжественной присяги (см.
Конституцию РФ). Таковую присягу так или иначе приносит и писатель. Для
Тургенева это могучий русский язык, для Толстого правда и только правда, для
Пушкина — быть эхо русского народа.
***
Нет поэта
Бродского; есть под этой фамилией Нобелевский лауреат по литературе за 1987
год.
***
А Русь спасут стихи: поди,
Они
уже ее спасают —
И в
школе, слышу я, читают
Ахматову,
псалмам сродни.
***
По своей
воле дети редко читают Пушкина: стихи его им читают взрослые. А вот сами
взрослые по своей воле читают А.С. — и не только те строчки, с которыми
когда-то знакомили своих детей, но и «новые», а перечитывая старые, все время
находят в них что-то новое и нужное для себя.
***
Поэт не должен
быть скромным — не в личной жизни, а в публичной. Так, если, положим, у него
сорок первый размер обуви, выходить на улицу ему нужно в сорок третьем... Петр I, кажется, имел малую ногу — изображать себя он велел в
больших сапогах-ботинках.
***
РАЗГОВОР
—
Эту ягоду есть нельзя, — говорю я
маленькой Вике, которая потянулась к темно-красной, почти черной ягоде,
известной в народе под названием «волчьей».
— Почему?
—
А потому, — назидательно и весело отвечаю я, — что вот съешь эту ягоду,
и обернешься волком.
— А-а...
Мы идем дальше лесной дорожкой и
говорим о том, о сем. Вдруг дочь останавливается.
— Пап, а волк будет
добрый или злой?
— Не знаю, — говорю я
после некоторого раздумья.
— А я знаю, знаю!
— Ну и какой же?
— Конечно, добрый.
— Это почему же?
— Ведь раньше он был
человеком!
***
Старокитайские мастера говорили, что
художник созревает в своем мастерстве лишь к семидесяти годам (не отсюда ли
мнение Хемингуэя о том, что для настоящего писателя кроме таланта нужно и
долголетие?). Великий японец Хокусай был еще требовательней и предполагал, что
в полную силу расцветает творческое дарование мастера в сто двадцать его лет...
Хорошо. Но, по Библии, дни человека и есть сто двадцать лет. Значит, достиг
художник расцвета, а дальше что?..
***
Пушкин в обоснование возможности
отравления Моцарта композитором Сальери приводит такое, говоря юридическим
языком, доказательство. На первом представлении «Дон-Жуана», когда весь театр
безмолвно упивался гармонией Моцарта — раздался свист; Сальери (свистел он)
вышел из зала, в бешенстве снедаемый завистью.
«Завистник, который мог освистать
Дон-Жуана, мог отравить его творца.» Довод, перевешивающий все остальное за и
против.
***
Посредственный беллетрист знает
заранее, с чего начать повествование и чем его закончить. А для Толстого было
полной неожиданностью, что Анна Каренина бросилась под поезд. Роман («Анна
Каренина») сам писал себя.
***
1700 лет
от Цезаря до Шекспира меньше, чем 400 лет от Шекспира до нас. И Шекспир, лучше,
например, знал о жизни и смерти Цезаря (читай его Цезаря и Клеопатру), чем мы
знаем о жизнедеятельности Шекспира (до сих пор гадаем об авторстве его
трагедий).
***
Сегодня я не спал. Я прочитал на ночь
стихотворение А.С.Пушкина о его пребывании на том свете, в аду («И дале мы попели — и страх объял меня»).
В первой части стихотворения (гидом
поэта по аду был Виргилий) поэт глядел на муки ростовщика, имевшего, по
пояснению Виргилия, «одно стяжание всегда в предмете». Тут все ясно: наказание
люто, да по греху. У меня даже возникло желание: всех наших олигархов нужно
заставить прочитать эту часть стихотворения, объяснив при этом, что все
предсказания (стихи) А.С. сбываются.
Вторая часть стихотворения лишила
меня сна. В подвале ада жертвой мучителей-чертей были «жена с ее сестрой». Но
кто при земной жизни были они? Какой тяжкий грех совершили? Смысл их вечной
казни Виргилий не объяснил. Сокрыл его и поэт. Не смог найти ответ и я за всю
минувшую ночь... Уж не свою ли жену с ее сестрой имел в виду поэт
(стихотворение написано в 1832 году)? Господи, предположить даже страшно.
Комментарии
Отправить комментарий